Ваш логин:
Ваш пароль:
 
 
Вы смотрите: Counter-strike » Сценическое фехтование » Старшина

7-06-2011, 17:39, прочитали: 26 раз, раздел: Сценическое фехтование

Старшина



Архив фамилий

Старшина качал рассказывать о знаменитом залпе по
44
Зимнему, возвестившем начало новой социалистической эры.
Василий Петрович знал столько интересного, и мы были готовы внимать ему многие часы. Радовались, когда поезд шел без остановок и появлялась возможность слушать и слушать его удивительные рассказы.
Даешь Северный!
В Москве побывать не удалось. А так хотелось взглянуть на нее! Хотя бы через дверь теплушки, малюсенькие вагонные оконца, узкую дверную щель, откуда пристанционные строения, будки стрелочников, телеграфные столбы и деревья кажутся несущимися тебе навстречу. И их порой не то что не успеваешь рассмотреть, но даже сосчитать.
— Поезд взял курс на север. Скрывать дальше пункт назначения смысла нет. Едем в Архангельск, — сказал однажды Воронов.
— Ура-а-а! Даешь Северный! — закричали будущие юнги.
— А не рано ли радуетесь? Знаете ли вы, что значит служба на севере? Имеете ли представление о тех трудностях, которые вас там ожидают? — остудил наш пыл старшина.
Все приумолкли.
— Не пугайте! Возвращаться домой, шишеньки, все равно поздно! — выкрикнул Умпелев.
— Нет, не поздно, потому и спрашиваю. У вас еще будет возможность вернуться. Так что, у кого возникли сомнения, пусть не стесняется...
Сделав паузу, Воронов продолжил:
— Флот любит смелых, сильных, выносливых. Тех, кто не боится трудностей. Без этих качеств на кораблях делать нечего. Трус и размазня кораблю и личному со-
45
ставу может принести только вред и непоправимые беды. Подумайте об этом еще раз.
Говорят, когда едешь на новое место, первую половину пути думается о том, с чем расстался, а вторую — о том, что ждет впереди. Возможно, так оно у кого-то и бывает, но мне было трудно сосредоточиться на чем-то одном. В голове теснилось много разных мыслей, охватывали противоречивые чувства. Хотелось сражаться с врагом вместе с полюбившимися мне волжскими моряками, а ехал не воевать, а учиться, да к тому же еще неизвестно где и на кого. Вспоминались родные и слизкие, оставшиеся в Юрлинском районе, Очере и на Белой горе. Доведется ли с ними еще свидеться? Что ждет каждого из нас впереди?
— Стоит ли унывать, братишки? — подражая в выражениях Воронову, шептал своим друзьям по Оханско-му детскому дому Саше Ходыреву, Ване Неклюдову и Феде Марукину Валька Бобров. — Флот — это флот! — и он показал друзьям крепко сжатый кулак с оттопыренным большим пальцем. — Там дружба — во, на «большой»! Если в чем трудности и будут—братишки помогут.
Валька был старше нас, опытнее. Три года назад он сумел стать воспитанником Пермской авиашколы, а в 40-м году вместе с Ваней Неклюдовым — воспитанником Кунгурского полка. В самом начале войны их полк участвовал в жестоких боях в районе Полоцка. Валентин был ранен, попал в госпиталь, а потом их обоих, Вальку и Ваньку, как малолеток, отправили обратно, в детдом. И вот они уже в наших рядах. В рядах будущих юнг Военно-Морского Флота.
У меня не было такой богатой биографии, но и я, будучи на Волге, убедился, насколько сильна флотская дружба. Взять хотя бы отношение моряков ко мне. Они приютили, обогрели меня, из своего флотского пайка кормили, поили, старались научить морскому делу, сделать
46
корабельным специалистом. Благодаря им я уже знал азбуку Морзе, умел обращаться с ключом, вести передачи с помощью флажного семафора. Там же, возле Гурьева, я научился варить суп, кашу, компот, стряпать'котлеты, готовить макароны по-флотски. Теперь, когда настало время все делать самим, я был от души благодарен моим наставникам. «Надо написать им письмо», — подумал и стал соображать, что же я могу сообщить Гурьеву. Но глаза слипались, мысли в голове путались. Мои полусонные раздумья прервал вагонный толчок. Поезд остановился настолько резко, что «буржуйка», стоявшая на кирпичах в середине вагона, моментально оказалась возле выхода, на ее место попадали слабо закрепленные колена железной трубы. На кого-то из спавших на нарах первого этажа свалился бачок с недоеденной кашей. Тут и там звенели падающие ложки, кружки...
— Как я теперь перед командиром покажусь? — захныкал Умпелев. — Эта проклятая каша все волосы склеила. Съели бы крупой и никакой беды не было, а тут...
Кто-то зажег спичку, и все увидели, как Умпелев прямо пятерней, словно граблями, пытается извлечь кашу из своих волос, а та от этого забивала их еще больше.
Злое бурчание потерпевшего аварию будущего скитальца морей тут же потонуло в дружном хохоте юнг, прерванном зычным голосом Воронова:
— Воздушная тревога! Воздушная тревога! Всем немедленно покинуть теплушки!
Раздвигаясь, загрохотали двери. Мы повыпрыгивали из теплушек.
Вдоль железнодорожного полотна творилось что-то невообразимое: одни скатывались с насыпи под откос, другие^ забирались под вагоны, третьи бежали в сторону ближайшего леса. Малочисленная команда девушек-зенитчиц, оказавшаяся на одной из платформ, направляя в разные стороны свою пулеметную установку, посылала
47
в сторону кружившегося возле эшелона фашистского стервятника очередь за очередью. Пестрые огни трассирующих пуль мельтешили то с одной, то с другой стороны самолета. Немец был один и, похоже, трусоват. Старался держаться от состава с пулеметной установкой подальше, сбрасывал зажигалки вдали от вагонов. А вскоре, взревев моторами, набрал высоту и вовсе исчез.
— Удрал, гад! ¦— не сдержав восторга, во весь голос кричал Умпелев. При свете луны он был похож на привидение: лица не различишь, голова, рубашка, руки — все в каше.
Произошло это на самых, как говорится, подступах к Архангельску, который в то время переживал нелегкие дни.
Через несколько минут все опять были в вагонах. Убитых и раненых не оказалось. Состав тоже был цел. Не успел стихнуть обмен мнениями о переяситом, как паровоз дал гудок и потащил эшелон дальше.
— Подъезжаем к Архангельску. Кто может рассказать, чем знаменит этот город? — как ни в чем не бывало спросил нас Воронов, присаживаясь на нары.
Его беседы с нами стали уже привычными, проводились в день не по одному разу. Одна из них каким-то художником-самоучкой была далее отображена на рисунке, сделанном на обыкновенном тетрадном листке: будущие юнги сидят, внимательно слушая солидного, бравого, лет сорока военного моряка, ведущего, по всей видимости, интересный рассказ. Рисунок, обнаружешшгй на нарах, тут же обошел весь вагон, побывал в руках чуть ли не у калсдого будущего юнги. Бее нашли его удачным. В моряке безошибочно узнали старшину, а вот имя художника установить не удалось.
Сегодня был найден еще один рисунок. На этот раз на другую тему. Посередине вагона в окружении хохочущих мальчишек стоит облитый кашей пацан. Обеими руками он пытается выгрести ее из своих волос. А под
48
рисунком надпись: «Люблю кашу, сваренную другими». Произведение искусства неизвестного художника вызвало хохот сильнее того, что был тогда, когда это все случилось. Не смеялся только Умпелев.
— Ну зачем же так, ведь я не нарочно облился кашей. А не хотел ее варить потому, что не умел. Теперь увидел, как это делается, если надо, приготовлю. А то, что добавку попросил, так ведь досыта теперь поесть удается не часто...
Многострадальный вид парня, почти на голову выше любого из нас, его чистосердечные слова вызвали в моем сердце чувство жалости. Судя по тому, что смех прекратился, что-то похожее испытывали и другие.
— Ребята, что тут говорить? — спросил Филин, взявший рисунок. — Ваня все понял. Изорвем это злополучное творение — и дело с концом!
— Правильно-о-о! — закричали все.
Архангельск... Город на севере, где много холода, леса, мало солнца, тепла — вот, пожалуй, и все, что я помнил с уроков географии в школе. Я стал ловить себя на том, что знания последнего года учебы у меня не такие уж прочные. Это, наверное, потому, что на уроках мы иногда думали не о том, о чем следовало, а о побеге на фронт.
Словно набрав воды в рот, молчали и другие. Видно, и они про этот северный город знали не больше моего.
— Умора, — сказал Воронов. — В свидетельствах об образовании отметки по географии неплохие, а сказать, чем знаменит такой видный в нашей стране город, как Архангельск, никто не может. Умора, да и только. В таком случае слушайте и запоминайте, а то придется его защищать, а за что будете сражаться, и сами того не ведаете. Нехорошо...
Старшина помолчал, как бы собираясь с мыслями, и озадачил нас таким изречением:
— Архангельск — это столица!
4 А Леонтьео
Подумал и добавил:
— Столица Поморского края. Его твердыня.
Беседа бывалого моряка длилась около часа. Из нее мы узнали, что Архангельск был первым морским портом на Руси, узнали о судьбах построенных здесь кораблей, отправленных отсюда исследовательских экспедициях, о поморах, служивших вместе с Вороновым на «Авроре». Не проронив ни слова, слушали рассказ старшины об участии архангелогородцев в гражданской и Отечественной войнах, о героических подвигах поморцев Героев Советского Союза знаменитого катерника Северного флота Александра Шабалина и наркома Военно-Морского Флота Николая Герасимовича Кузнецова.
...Воронов взглянул на часы, о чем-то, видимо, вспомнил, и стал закругляться.
— В общем, братишки, достопримечательностей в Архангельске и героических подвигов жителей поморской столицы не перечесть. Так что тут есть что защищать. Только делать это надо умеючи, хорошо овладев морскими и специальными знаниями. В заключение хочется напомнить еще вот о чем. Сейчас будем высаживаться, пойдем в город, в порт, еще кое-куда. Кругом, помимо местного населения, будет встречаться много иностранцев. Вот уже год, как здешний порт принимает караваны иностранных судов с грузами, необходимыми для фронта. Такая обстановка требует особой бдительности. При общении с незнакомыми людьми помните пословицу: «Что не должен знать твой враг, не говори и другу». Держите, как говорится, язык за зубами.
Родина кораблестроения
В вагоне поднялась невообразимая суета. Один лез под нары за провалившейся лонской. У другого неизвестно куда исчез ценившийся в военные годы на вес золота
50
кусочек туалетного мыла. Я никак не мог найти химический карандаш, которым уже начал писать письмо на Волгу Яше Гурьеву. Сережка собирал уложенные под вещевой мешок какие-то листки бумаги. Только тут я догадался, кто был автором найденных на нарах рисунков. Вот почему он читал взятую у Митьки книгу с карандашом в руках.
— Приодеться! Подтянуться! — не по годам зычным голосом скомандовал Семенов. — Наверное, будут встречать с оркестром. Мы же добровольцы.
Архангельск встретил нас укрепленным над самым входом в вокзал плакатом «Ты приехал в город, который никогда не будет сдан врагу. Умри, но врага не пропусти!»
С точки зрения каллиграфии призыв был написан не очень умело, но броско, на листе железа, масляными красками.
Не успели войти в вокзал, на окраине города забаба-хали зенитки. Из раструба установленного на платформе динамика донеслось:
— Воздушная тревога! Воздушная тревога!
— Вот тебе и духовой оркестр, — съязвил Умпелев. Но его никто не слушал, внимали только диктору. Он просил пассажиров спуститься в бомбоубежище, что мы и сделали.
Когда из него вышли, над городом в разных местах зловеще подымались столбы черного дыма. Кое-где, как бы стремясь подняться повыше к солнцу, вырывалось из них пламя огня. И только тут я заметил, что окружавшие вокзал дома в основном деревянные. Такие же строения виднелись в стороне, откуда тянуло дымной гарью. На Волге я уже видел, что может наделать даже одна вовремя незатушенная зажигалка. А для тысяч деревянных построек сотни таких зажигалок — настоящее бедствие.
— Шагом марш!
4*
51
Куда шли — никто не знал. Через некоторое время очутились на берегу залива.
Одна за другой последовали команды: «Стой!», «Вольно!»
— Будем ждать «макарку», — сказал Воронов и разрешил разойтись. Минуту спустя, видимо, сообразив, что мы ничего не поняли, разъяснил, что так местные жители, поморы, по старой привычке называют небольшие посудины, пароходики, до революции принадлежавшие архангельскому коммерсанту по фамилии Макаров. Сказал он это и пошел в сторону здания, где размещалась администрация порта. У Василия Петровича всегда и везде были дела. Казалось, он и минуты не проводил без пользы. Даже спал, как мы убедились в поезде, гораздо меньше нас.
— Братцы, а Морская энциклопедия есть? — неожиданно спросил Вася Бурков. Этот паренек держался обычно с добрянскими ребятами. Был он не из самой Добрянки, а из Сенькинского сельского Совета этого района. Лад?го скроенный, небольшого роста паренек все чем-нибудь интересовался. Все-то ему хотелось знать, уметь. Успевшие загрубеть руки мальчугана постоянно находили себе занятие. По дороге на север Вася то в печурке уголь шуровал, то товарищу пуговицу пришить помогал. А кончив дело, он расспрашивал новых знакомых о том, кто где успел побывать, что увидеть. Интересовался морями, реками, озерами, тайгой — словом, романтик, да и только.
— Я знаю, есть Большая Советская Энциклопедия, энциклопедия Детская... А вот Морская энциклопедия есть? — продолжал допытываться Вася.
— Кажется, нет, — высказал предположение я.
— А вот и неправда! — горячо запротестовал Бурков. — Даже «ходячая» есть... Это наш Василий Петрович. Посмотрите, сколько он знает. Да это же настоящая «ходячая морская энциклопедия».
52
II как бы в подтверждение его слов, со стороны административного здания порта появился Воронов.
— Вот что, братишки, до прихода «макарки» время еще есть. Давайте-ка я расскажу вам о том, куда мы сейчас направимся... «Макарка» доставит нас в Соломбалу. Этот остров — старейшая верфь России. Здесь в мае 1694 года царь Петр I самолично подрубал во время спуска на воду подпоры у корабля «Святой Павел». Отсюда, из Соломбалы, начали свой путь Лазарев, Чичагов» Литке, Русанов, Седов, Воронин, челюскинцы и другие известные полярные исследователи и экспедиции. Здесь же, на Красной пристани, их встречали... Солом-бальская судостроительная верфь долгие годы была единственным морским портом Российской державы. Без сомнения можно сказать, что флот зародился здесь, в Со-ломбале. Вам выпала большая честь в самом начале военной службы побывать в знаменитом для любого моряка месте. Можете гордиться этим. Будьте достойны тех, кто побывал здесь раньше вас и создал этому острову бессмертную славу. Ведите себя, как подобает военным морякам, ведь именно здесь вам предстоит принять это высокое, уважаемое в народе звание...
— Ура-а! — закричал кто-то.
— Тихо, тихо! — сердито поднял руку Воронов. — Не на митинге. Сначала получите его, а потом уж и радуйтесь.
Митька Рудаков, Сережка Филин, Ваня Неклюдов, Валя Бобров, Саша Ходырев и еще несколько мальчишек в ожидании «макарки» сидели на берегу. У кого рюкзаки были поувесистее, примостились на них, а мы, детдомовцы, приехавшие с тощими, к тому же за дорогу основательно оскудевшими запасами продуктов, пристроились на лелсавшем на кромке воды и суши коричневом, словно от загара, валуне. Возле самых ног лениво и монотонно хлюпали пенистые волны. По-осеннему хмурое, тонущее в тумане море казалось суровым, таинственным.
53
Вдоль длинного причала, словно тесовые домики, выстроились ровные ряды штабелей досок. Говорили, время от времени в порт приходят караваны судов из Америки, Англии, Канады для отправки пиломатериалов и леса за границу. Сегодня иностранных судов поблизости не было, погрузочные работы не велись, однако моряков в незнакомой заграничной форме прогуливалось по берегу немало.
— Наверное, ждут прихода какого-нибудь иностранного корабля, — высказал предположение Вася Бурков.
— Может, и так, — поддержал его Митька. — Только нам до них никакого дела нет.
У нас, и правда, к ним никаких дел не было, а вот у них к нам оказалось.
— Куда детка едут? — на ломаном русском языке спросил отделившийся от своей компании и подошедший к нам моряк в щеголеватой форме, с сигарой во рту. — Не за границу ли? Можем подбросить...
— Ну вот еще... Что мы там забыли? — возмутился Митька. — Нам и дома неплохо. Едем в совхоз помогать сортировать рыбу.
«Во дает! Мастак очки втирать, — подумал я. — И откуда у него такая находчивость?» И тут же вспомнил, что в начале войны в Очере была создана рыболовецкая артель. Звучало вроде бы солидно, а на самом деле было в ней всего два или три рыбака. Старички закидывали в местный пруд сети, кряхтя вытаскивали, улов доставляли в детские учреждения и местную больницу. Вместе с крупной рыбой попадалось немало мелочи, мальков. В свободное от учебы время мы, как могли, помогали старикам в сортировке рыбы. Что покрупнее, складывали в сплетенные местными умельцами ивовые корзины, а мелочь тут же выпускали в пруд.
«Пусть подрастет, жирку подкопит, а потом и ее очередь подойдет», — довольные нашей работой, приговари-
54
вали рыбаки. Вот откуда у Митьки такая догадливость. Я бы так ответить не сумел.
— О, молодец, гуд, гуд, детка! — похвалил матрос. — Помощь фронту — гуд, гуд!
Едва иностранцы скрылись из виду, подошел Воронов.
— С кем беседовали? О чем речь шла?
— Моряк какой-то спрашивал, куда едем, предлагал подбросить за границу.
— Даже так? — удивился старшина.
— А Рудаков сказал, что нам и дома неплохо, едем в рыболовецкий совхоз сортировать рыбу, — восторгаясь находчивостью друга, выпалил Сережка. И опять, как тогда, в Очере, получил сзади хороший тумак пониже спины, только теперь не от меня, а от Митьки.
Все весело засмеялись.
— Молодцы, ребята! Так и впредь держать! Ясно?
— Так точно! — отчеканил Рудаков.
«Как быстро, на ходу он все схватывает, — думал я. — И бдительность проявил, и по-военному, как настоящий моряк, командиру ответил. Молодец! Вот мне бы так...»
Между тем к берегу подходили все новые и новые группы будущих юнг. Появились ребята из Кирова, Горького, Ульяновска, Уфы, Ярославля. Одеты они были, как и мы, кто во что горазд. Шла война — с одеждой и обувкой стало хуже. В этом отношении мы, детдомовцы, выгодно отличались от других. На мне, Митьке и Сережке были новенькие белые сатиновые рубашки, черные пиджачки, лишь перед самым отъездом сшитые в детдомовской швейной мастерской, такого же цвета брюки, на ногах ¦—матерчатые с хромовыми блестящими носками и такими же пятками ботинки. Хуже, во все поношенное, порядком пообтрепавшееся, были одеты мальчишки из западных областей. Особенно запомнились трое: Леша Юденков, Саша Радьков и Боря Усов. На груди у Леши
55
красовался орден Красного Знамени, у Саши и Бори — ордена Красной Звезды. Поговаривали о том, что они в составе партизанских отрядов били немцев в смоленских лесах. Мы им завидовали, не упускали случая, чтобы подойти к ним поближе и хоть одним глазом взглянуть на боевые награды.
Откуда-то появился рослый, подтянутый, статный командир, которого до этого мы не видали. привезшие нас старшины называли его лейтенантом. Позже мы узнали и фамилию — Дубовой. В пехотных званиях ¦<э• рые из нас кое-что еще понимали: лейтенанты и политруки носили «кубики», майоры и полковники—«шпалы», во флотских же знаках различия неимоверно путались.
Непривычными были они для нас. В уральских городах и селах появление моряка, морского командира было редкостью.
Лейтенант казался нам строгим, неприступным. Старались дерясаться от него подальше, лишний раз на глаза не показываться.
«Макарку» прождали часа два, не меньше. Погода начала портиться. С севера, со стороны Белого моря, надвинулись тяжелые, черные с проседью, тучи. Заморосил нудный, мелкий дождик. Все заспешили в укрытие — под навес какого-то лабаза.
Через несколько минут к причалу подошел небольшой, старенький с облупившейся окраской катер. Вместо Военно-морского флага ветер трепал на нем обыкновенный красный флажок.
— Галоша, а не корабль, — бросив взгляд на подошедшее судно, с ехидцей в голосе сказал Умпелев. — Смотреть на такой «корабль» и то противно, а ехать — тем более...
— На кораблях не ездят, а ходят, — заметил неизвестно откуда появившийся новый командир. — Именно на этой посудине мы и доберемся до Соломбалы.
56
Схватив вещички, все бросились в сторону катера. Я уже успел вбежать на сходни, как услышал резкий окрик старшины:
— Леонтьев! Куда?
— На посудпну. В Соломбалу.
— Ишь, какой прыткий — вперед батьки в пекло лезет. А команда была? — полушутя-полусерьезно спросил лейтенант. — Запомните: первым на палубу корабля подымается командир, если его нет — старший по званию, Значит, я или кто-нибудь из старшин... Уловили? Построить команды! — приказал Дубовой.
Выстроились. Подравнялись. Немного постояли смирно, повернулись и пошли на посадку.
Когда вся палуба и внутренние помещения были заполнены, лейтенант дал команду:
— Остальным оставаться на берегу, пойдете следующим рейсом. Я буду вас в Соломбале ждать. Уловили?
Допотопное рыбацкое судно с будущими юнгами на борту взяло курс в сторону Красной пристани. И хотя наша посудина развивала скорость не более трех узлов, все радовались. Да иначе и быть не могло, ведь мы были уже в море. Ну, если и не в море, то, по крайней мере, в заливе, на морской воде. Причем многие из нас - впервые.
Размещенные по разным кубрикам (так, выяснилось, на кораблях называются внутренние помещения) и на палубе, многие из нас оказались в окружении совсем незнакомых мальчишек, приехавших с разных концов страны. Были здесь ребята из Москвы, Куйбышева, Сталинграда, Саратова, Казани. Завязались новые знакомства.
Мне досталось место на палубе возле какой-то трубы. От нее тянуло теплом, и я был очень доволен, В то же время небольшого роста скромно одетый чернявый мальчишка стоял возле самого борта. Он держался голыми руками за металлические леера — туго натянутые тросы,
57
препятствующие падению моряков за борт, — и явно страдал от холода, время от времени даже глухо покашливал.
— Иди сюда, — пригласил я его. — Здесь теплее.
Паренек предложение принял с радостью. Представился — Толя Негара, приехал из эвакуации. Никогда ранее не видевший моря, он непременно хотел стать рулевым.
— Я своего все равно добьюсь, — говорил Толя уверенно. — В школе учился на «посики» — посредственно, за что однажды ребята крепко меня пропесочили. Пришлось дать слово исправиться. Своего добился. Теперь в моем свидетельстве об образовании по всем предметам отлично. И морское дело изучу. Вот увидишь!
Признаться, того же хотелось и мне. Только я мечтал стать не рулевым, а радистом. Уж очень заманчиво было научиться читать тот невообразимый писк и свист, издаваемый множеством радиостанций, который мне довелось слышать в эфире, будучи в радиорубках Гурьева, Чернышева и Решетника.
Наши рассуждения о будущей морской службе прервал вопрос высокого крепыша из города Кирова. Я уже знал, что звали его Сашей Плюсниным. Увидев подходившего к нам командира, он спросил:
— Товарищ лейтенант, а что такое миля?
— Женское имя, — поспешно ответил Сережка и опять получил от Митьки толчок коленом под мягкое место.
Дубовой улыбнулся, но сделал вид, что ничего не заметил, и стал объяснять:
¦— Я думаю, речь идет не о женском имени, а миле морской. Если так, то это длина дуги одной минуты земной широты. Не очень понятно, да? Тогда будем рассуждать так: на суше расстояния измеряются чем? Километрами. А на море привыкайте их мерять на мили и кабельтовы. Уловили? В одной миле одна тысяча восемь-
58
сот пятьдесят два метра. А кабельтов — десятая часть мили. Значит, в кабельтове сколько метров? Саша начал считать:
— Одну тысячу восемьсот пятьдесят два метра делим на десять — получается сто восемьдесят пять и две десятых метра.
— Молодец, арифметику знаешь, — похвалил Дубовой .
«Тысяча восемьсот пятьдесят два метра. Сто восемьдесят пять и две десятых метра», — твердил я про себя. А лейтенант тем временем подбросил еще одну деталь:
— Но имейте в виду, что такая система измерения существует не везде. Во многих странах, в том числе и у нас, в Советском Союзе, но... не везде. Есть государства, где морская миля равняется одной тысяче восьмистам пятидесяти трем метрам. Уловили?
Чтобы где-нибудь не опозориться, надо было запомнить и это.
— А что такое узел? — продолжал допытываться Плюснин.
— Узел — это которым завязывают... — начал было Сережка, но, своевременно заметив строгий взгляд «не треплись, мол, если не знаешь», брошенный в его сторону Митькой Рудаковым, замолчал.
— Узел — это единица скорости, составляющая одну морскую милю в час — то есть тысяча восемьсот пятьдесят два метра в час. Поэтому, например, говорят, корабль идет со скоростью шестнадцать узлов иди миль в час. Есть узлы и другие, морские, которые вы будете вязать не только на занятиях, но и во все годы службы на флоте. Но о них пока помолчим, а то на уроках и службе неинтересно будет... Уловили?
— Так точно! — ответил за всех Филин. — А я-то думал...
— Индюк тоже думал, да в суп попал, — сострил Рудаков.
59
Я тоже думал... Думал о том, что здесь, на флате, я знаю лишь то, что ничего не знаю.
Дубовой словно подслушал мои мысли.
— Флотская служба трудна, она требует больших знаний. Вам придется изучать не только устройство кораблей, боевую технику, но даже учиться говорить. Настоящий моряк знает более тысячи слов, о существовании которых гражданский человек даже и не подозревает. Придется научиться не путать форштевень с ах-терштевнем, шпангоут с рангоутом. Форштевень — носовая часть судна, а ахтерштевень — основное крепление кормы. Шпангоут — это ребра, составляющие остов корабля, а рангоут — все деревянные и железные части снаряжения парусного судна. Уловили? Грамотный моряк, к примеру, никогда не скажет: «Я служу во флоте», а выразится по-нашему, по-флотски: «Я служу на флоте». Не скажет «компас» или «рапорт», а «компас», «рапорт». На флоте нет лодок. Вернее, они есть, но только подводные, а те, на которых вы с девушками на прудах и речках катались (мы дружно заулыбались, подумали «рано, еще не успели»), называются шлюпками, ботами, яликами, тузиками... Уловили? — улыбнулся и лейтенант.
Похоже, «уловили» было его любимым словечком. И не такой уж он строгий, неподступный, каким показался многим из нас на первый взгляд. Командир как командир, ведь не за ручку же ему с нами здороваться, не покурить предлагать. Даже улыбнуться, пошутить при случае может. А это для многих из нас, не знавших, что такое родительская ласка, не так уж и мало.
Несмотря на пасмурную погоду и начавшийся мелкий дождик, настроение у всех было хорошее: переход до Соломбалы подходил к концу. Мы уже видели себя почти моряками.
— Там в первую очередь попадете во флотский Экипаж, — сказал Дубовой, — а потом дел будет столько,
60
что успевайте только поворачиваться... Уловили? — хитро улыбнулся и первым пошел к трапу.
Что он имел в виду, мы поняли почти сразу же после того, как разношерстной растянувшейся колонной миновали охраняемые часовым с карабином наизготовку ворота флотской цитадели.
Из кирпичного пятиэтажного здания, перед которым остановился строй, сразу же высыпали десятки любопытных краснофлотцев.
— Ну и воины — метр с кепкой, — присвистнув, с улыбкой сказал один из них, но, заметив строгий взгляд лейтенанта, тут же примолк.
Мы и сами понимали, что пока никакие не воины, а обычные пацаны. Стоявшие возле входа в Экипаж краснофлотцы — все, как на подбор, рослые, в бескозырках с ленточками, в форменках с воротничками, ремнях с бляхами, хромовых ботинках. Все вычищено, поглажено, надраено, а на нас... Даже сравнивать стыдно: одни — в демисезонных пальто, другие — в пиджачках, третьи — в рубашках. Брюки от многодневной езды на вагонных нарах грязные, помятые. Ботинки у одних каши просят, У других — без шнурков. На головах — кепки и фуражки самых замысловатых фасонов.
Увидев моряков во всем новеньком, нам стало стыдно за свой неприглядный вид. Лучше себя почувствовали лишь тогда, когда вышедший на крыльцо какой-то строгий командир приказал морякам немедленно вернуться в здание и заняться служебными делами.
Тут я заметил, что и здесь, недалеко от Полярного круга, тоже есть свои прелести. Шел июль, буйно отцветала северная черемуха. Приютившиеся около Экипажа небольшие деревянные домики соломбальских мастеровых почти полностью утопали в зелени.
Зазвучал суровый голос Дубового:
—• Вы находитесь на территории военно-морской воинской части, ведающей распределением моряков по бое-
61
вым кораблям и другим морским подразделениям. И хотя вы пока еще не моряки, должны вести себя, как настоящие воины, дисциплинированно. Этому вас обязывают действующие на территории флотского Экипажа воинские уставы, суровое военное время и тяжелое положение на фронтах. Фашисты, не считаясь с большими потерями, наступают. Недавно наши войска оставили Севастополь — столицу черноморских моряков, города Старый Оскол, Богучар, Ворошиловград... Время для нашей Родины очень тяжелое. На флотах и флотилиях очень нужны кадры хорошо знающих свое дело моряков. В рядах защитников Отечества после прохождения боевой учебы найдется место и вам, будущим юнгам Военно-Морского Флота. Здесь вы долго не задержитесь. Сейчас выйдет группа краснофлотцев, которая проведет вас к кабинетам врачей. Члены военной медицинской комиссии еще раз проверят ваше здоровье. У кого что болит — говорите, не стесняйтесь. Краснофлотцы для вас — командиры. Выполнять их приказы и распоряжения надлежит неукоснительно. Уловили?
На крыльце Экипажа показалось несколько девушек, одетых в морскую форму. Строй мальчишек так и ахнул: «Неужели и девчонки на флоте служат?» Аккуратненькие, подтянутые, да еще в морской форме, они нам сразу показались олицетворением девичьей красоты. Толком мы в ней, конечно, еще не разбирались, но кое о чем были наслышаны.
— А вот и краснофлотцы, которые будут вас водить по кабинетам врачей, — сказал лейтенант, указав взглядом в сторону девушек.
— С такими провожатыми, думаю, мы поладим, скучать не будем, — прошептал мне на ухо стоявший рядом Ваня Умпелев. Он был старше меня, рослее, выглядел солиднее и, наверное, в отношениях с девушками кое-что смыслил. Во всяком случае, так мне казалось. Улыбки же на лицах девчат его слова только подтверждали.
62
Тем более странным показалось нам, когда девушка-краснофлотец, доставившая нашу десятку в одну из комнат, начала нами командовать. Сначала приказала положить личные вещи каждому на отдельный стул, чтобы не перепутались, а потом неожиданно дала, на наш взгляд, совсем неподходящую команду:
— А теперь раздевайтесь!
— Как? Совсем? — недоуменно переспросил Умпелев.
— Да, догола! — словно отрезала она.
— Шутите? Ну нет, это уж слишком. Шишеньки! — возмутился Ваня. — При вас? Ни за что! Верхнюю одел;-ду еще туда-сюда, а чтобы больше, это уж извините...
— На службе не шутят. Всем раздеться догола! — еще раз, повысив голос, приказала девушка. — Не куда-нибудь, а на медицинскую комиссию, к врачам идете.
Стараясь держаться спиной к строгой командирше, мы стали раздеваться. Не зная, что делать, стоял в недоумении только Умпелев.
— А теперь кругом и следуйте за мной, — направляясь к дверям, уже более миролюбиво подала девушка очередную команду.
Босые, голые, мы гуськом последовали за ней. Замыкающим бежал быстро сбросивший с себя нижнее белье Умпелев.
В коридоре в таком же виде — десятки других мальчишек. Девушки-краснофлотцы, ничуть не стесняясь нашей наготы, водили будущих юнг из кабинета в кабинет. Сколько их пришлось обойти, я теперь уже не помню. Остался в памяти только один, в котором я оказался перед молодой докторшей. Потому, что одета она была не в форменку, а китель, на рукавах которого поблескивали золотом две — одна средняя, другая узкая — нашивки, я понял, что она не только врач, но еще и лейтенант Военно-Морского Флота.
Строгая докторша долго обстукивала, прослушивала
63
мою хилую мальчишескую грудь, а потом задала вроде бы совсем неуместный вопрос:
— Так, значит, из Молотовской области приехал? Хорошо-о-о. А родители где?
— Отец умер. Мать болеет, находится в Белогорском доме инвалидов.
— В каком? Белогорском? Это где?
— В Юго-Осокинском районе, недалеко от Кунгура.
— Ясно, ясно... — приговаривала докторша. — А юнгой-то очень хочется быть? Может, лучше обратно вернуться?
— Да вы что? Я членом ОСВОДа был... Готовился... Тут я почувствовал, что глаза мои повлажнели, еще
немного — и могу разреветься.
— Ну, ладно, ладно. Я ведь только к тому, что у тебя не совсем в порядке сердце. Слуяшть, конечно, можешь. Но надо подумать, какую лучше выбрать специальность, чтобы поменьше было нагрузки на сердце.
— А радистом можно?
— Радистом да, можно. Ну, что ж, счастливой службы, земляк! Я из Юго-Осокино, где находится твоя мать. Будешь ей писать, передавай привет. Моя фамилия Ме-лентьева. Анастасия Александровна Мелентьева. Запомнишь?
— Так точно! — четко, по-военному ответил я, покидая кабинет землячки.
— Может, еще встретимся, — сказала она мне вдогонку. — Я ведь тоже на фронт рвусь...
В самом дальнем кабинете, куда после обхода всех предыдущих заходили уже одетыми, заседала комиссия с малопонятным названием — мандатная. За столом сидели несколько командиров. Я доложил о своем прибытии. Самый старший держал в руках мою карточку с записями врачей. Я успел прочесть: «Рост—150 см, вес — 39 кг».
Оторвав взгляд от карточки, командир спросил:
6 1
— Говорят, моряком стать хочешь?
— Так точно! — четко ответил я. И откуда только громкий голос взялся? После беготни голышом перед врачами в сопровождении девушек-краснофлотцев в одежде я сразу стал храбрее.
— Хорошая задумка, хорошая... — заметил он, еще раз заглянув в мое тонюсенькое дело.
— А образование какое?
— Восемь классов окончил.
— Молодец, молодец... Грамотные люди флоту нужны.
Я уже слышал, что тех, кто имеет образование пять классов, посылают учиться на боцманов, с шестью — на мотористов, с семью — на электриков и радистов.
— Радистом быть хочешь?
— Так точно! — еще громче от радости, что мои мечты, кажется, начинают совпадать с мнением комиссии, отчеканил я.
— Ну что ж, так тому и быть. — Председательствующий взял ручку, обмакнул перо в чернильницу и сделал в моей карточке запись: «Зачисляется в роту радистов». — Можешь идти.
У меня, как говорится, в зобу дыханье сперло. Это была последняя комиссия. И ее я прошел успешно! Оказавшись в коридоре, узнал, что уроженец Юрлы Витя Сакулин, Олег Няшин из Верхних Муллов и добрянец Вася Бурков будут учиться на рулевых, косинец Володя Дьяков и оханец Ваня Неклюдов — на мотористов, Мир Нигматулин, Гена Коновалов, Боря Гаврилов, краснока-мец Ваня Семенов, чусовляне Володя Лыков, Юра Зайцев — на артиллерийских электриков, а Витя Кожихов, Валя Рожков, Олег Шерстюков, Боря Батанов, как и я, на радистов. Некоторым, к сожалению, не повезло: им пришлось возвращаться домой. Среди таких ребят оказались Юра Киселев и Володя Ловинецкий из Чусового.
5 А. Леонтьев
65
Фамилии остальных, не прошедших строгие флотские комиссии, в памяти не сохранились.
Получить долгожданную флотскую форму в тот день не удалось. Едва успели пройти комиссии, в кабинеты, где они заседали, краснофлотцы из Экипажа стали заносить какое-то мудреное оборудование. Распространился слух, что доставляемые туда приспособления и аппаратура предназначены для более тщательной проверки состояния здоровья будущих юнг. Сердце екнуло — неужели еще раз придется проходить медицинскую компссрио? К счастью, обошлось, во всяком случае для тех, кто приехал раньше других и успел побывать на обследованиях. Для нас было уготовано другое. В комнате, где мы раздевались, свежеиспеченных юнг исдал рассыльный по Экипажу.
— Всем быстро в мыльню! — скомандовал он.
Что такое «мыльня», никто из нас не знал, потому все застыли в недоумении.
— Ну, чего стоите как вкопанные? — прикрикнул он. — Сказано, пора идти в баню, значит, надо спешить.
— Банька — дело хорошее, — заметил Женя Григорьев. С этим мальчишкой я познакомился во время прохождения медицинской комиссии. Парень он был общительный, добрый, спокойный, хотя в спорах, похоже, горячий. За несколько минут я успел узнать почти всю его биографию. Мать Жени в дни, когда мы направлялись к Архангельску, переезжала в наш областной центр — город Молотов. Это обстоятельство нас очень сблизило. Григорьев сразу же стал считать молотовчан своими земляками, держался к нам поближе.
В Школу юнг Женя, как и большинство из нас, попал не без приключений. Мать Жени, Мария Никитична, работала инструктором по охране рыбных богатств. Сын любил бывать с ней в командировках. Охотно брался за весла. Вместе с ней объезжал места возможного браконьерства. Постоянная близость к воде побудила его читать
66
много книг о море, рыбаках, военных моряках. Проглатывал он их залпом. Постепенно и у самого зародилась мысль стать военным моряком. Впервые о своем желании Женя заявил матери в начале войны. В том, что решение сына было серьезным, она убедилась год спустя, когда в школу, где учился Женя, приехал какой-то моряк и стал отбирать ребят для учебы в Школе юнг.
В тот день Женя прибежал из школы взволнованным.
— Мама, разреши. Я так хочу стать военным моряком! — заявил он прямо с порога.
Мать выслушала сына и твердо сказала:
— Ни в коем случае!
Женя как-то сразу помрачнел, сжался, уткнулся головой в подушку. «Притворяется», — подумала Мария Никитична, ласково приподняла его голову —¦ по щекам сына, чего никогда раньше не бывало, текли слезы.
— Я комсомолец. Стоять в стороне от борьбы с врагом не могу. Иначе перестану себя уважать, — со слезами на глазах, но твердо, по-взрослому, заявил Женя. — Я уже и заявление написал. Правда, твое согласие нужно. Распишись, пожалуйста...
И тетрадный листок в полстранички величиной оказался в руках матери. В нем торопливой рукой сына было написано:
«В горком комсомола от гр. Григорьева Е. Н.
Заявление
Убедительно прошу принять меня в Школу юнг. Очень хочу бить ненавистного врага. К сему прилагаю свои документы.
Е. Григорьев.
5 июля 1942 года».
Делать было нечего, мать согласилась. И вот Женя вместе с нами.
— Давно в баньке не был. Все гражданские грехи
5*
67
смоем, — с радостью сказал он и, подхватив свой тощий вещмешочек, первым побежал к дверям. Мы устремились за ним.
— Идите вниз по трапам. Тут недалече. Баня на барже! — кричал нам вслед рассыльный.
Прибежали. Но прежде чем мыться, пришлось стричься. Во всех четырех углах предбанника будущих юнг поджидали краснофлотские парикмахеры.
— А как будем стричься? — обращаясь к нам, спросил Женя.
— Как положено, под машинку, — спокойно, но в то же время твердо сказал вошедший пожилой моряк-банщик.
А из углов уже неслись нетерпеливые голоса лязгающих ножницами парикмахеров:
— Присаживайтесь! Не стесняйтесь! Сейчас всех под нуль оболваним...
Хоть и жаль было шевелюру, но спорить не приходилось. Краснофлотцы-парикмахеры и сами были острижены наголо.
— Длинные волосы — доброе житье для вши, — раздавая малюсенькие кусочки мыла, разъяснял банщик. — А где вша, там и хвори. Ни то, ни другое моряка не красит, на флоте лишнее, особенно в военное время — мешает врага бить.
Женя первым сел на стул готового к работе парикмахера. Его примеру последовали и мы. Не прошло и часа, как все стали лысыми, если не считать жесткой щетки торчавших во все стороны волос на голове каждого.
— А теперь раздевайтесь! Каждый свое белье и другие вещички должен аккуратно увязать в узелок, сверху, чтобы не потерялись, положить записку с указанием своей фамилии, имени и отчества. И марш мыться! — скомандовал банщик.
Натирая голову казенным мылом, безжалостно елозя
68
по своему телу и спинам товарищей новенькой мочалкой, я с удивлением отметил, насколько мы еще малы, да к тому же худы, особенно мальчишки, приехавшие из блокадного Ленинграда. Кожа да кости. С одним из ленинградцев, Сашей Ковалевым, я уже познакомился. Небольшого роста, влюбленный в технику, мечтавший стать корабельным мотористом, он был настолько истощен, что казалось, через кожу просвечивают не только ребра, но и ссохшиеся от недоедания внутренности. Это Саше врач на медкомиссии сказал:
— А то, что худой, ничего. На флотских харчах поправишься.
Хотелось в зто верить. В Экипаже только и говорили о морских пайках для плавсостава, подводников и морской пехоты, обедах из трех блюд с компотом. Думалось, что, наверное, и нас не обидят.
Ребята, приехавшие из деревень, городов Урала и Поволжья, в том числе и прикамцы, сбегали еще в трюм баржи, где была оборудована жаркая парилка. С удовольствием погрелись на полках, похлестали себя березовыми вениками.
Смывали с себя накопившуюся за дорогу грязь долго, старательно. Наверное, мылись бы и еще, но вошел банщик и объявил:
— Закругляйтесь, ребятки. Час прошел — пора и честь знать. И другим помыться надо. Ведь не на век моетесь. Каждую неделю в баню ходить будете — таков на флоте порядок. Обкатитесь и прошу сюда, — и он ука-зал на дверь, противоположную той, через которую мы входили.
— Нам не туда! — крикнул кто-то. — Наше белье вон за той дверью осталось.
— Все верно. Только вас ждет другое белье — настоящая морская форма.
Слова банщика заглушило звонкое ребячье «Ура-а!» Комната, в которую нас направил банщик, была раз-
69
делена столами на две части и таким образом превращена в своеобразную баталерку-кладовку. В большей части оказались мы, в меньшей за столами стояли пожилой старшина-баталер и его помощницы — девушки-краснофлотцы, те самые, что водили нас по кабинетам врачей. На столах, как мы сразу догадались, лежали аккуратные стопки предназначенного для нас обмундирования. Его было так много, что глаза разбегались. Не сразу можно было сообразить, что для чего. Белье постельное, нижнее, верхнее — все, начиная от наволочек и наматрасников, от носков, кальсон, тельняшек до шинелей и бескозырок. Сначала мы этому несказанно обрадовались, но тут же разочаровались.
— А где форменка и брюки-клеш? — спросил Володя Лыков.
— А у меня бескозырка без ленточки, — заволновался Ваня Семенов.
— Ремня нет! — возмущались Саша Ходырев, Валя Рожков и Володя Дьяков.
— Вместо красивой морской формы подсунули парусиновую, — чуть не плача, сообщил Ваня Неклюдов.
— А слюнявчик зачем? Что я, маленький? — недоумевал Ваня Умпелев. — Шишеньки, не надену.
Поднялся такой шум, что перекричать будущих юнг баталер и девчата-краснофлотцы даже не пытались. Пусть, мол, пошумят, надоест — перестанут. Но мы не переставали до тех пор, пока в баталерку не вошел Дубовой. С его появлением ребята поутихли, а когда заметили на рукавах кителя полюбившегося командира не среднюю и узкую нашивки, а две средних, и вовсе замолчали.
— Поздравляем с получением звания старшего лейтенанта, — чтобы хоть как-то сгладить наше не совсем достойное поведение, громко сказал я и тут же подумал: «Ну и время же нашел для поздравления, ведь все голые».
70
— Я зашел сюда не для принятия почестей, — улыбнулся Дубовой, — а узнать, по какому поводу поднят шум. Слышно даже на улице.
— Форма не та... Не морская какая-то... — опять загудела баталерка.
Дубовой поднял руку — все замолчали.
— А вам форма для гулянок или для службы нужна? Здесь флиртовать негде, да и но время. Придется нести службу, выполнять определенные флотские обязанности. Это дело повседневное. Вот и форма обычная, рабочая. Придет время — будет у вас и парадная. Все, что положено военному моряку: и суконные форменки, и бушлаты, и ленточки к бескозыркам, и хромовые ботинки...
Только тут я заметил, что в большой куче получаемого не было самого главного, что отличает настоящего моряка, — бушлата с двумя рядами блестящих золотом пуговиц с выдавленными на них якорями, ленточки с горящей на солнце надписью «Северный флот», хромовых ботинок, называемых моряками «корочками», и даже поясного ремня с полагающейся к нему бляхой. Вместо него стопку белья перетягивал скромный брезентовый ремешок с проволочной пряжкой, наподобие тех, которыми стягивают чемоданы.
— Да я в этой одежде утону! — воскликнул приступивший к переодеванию Ваня Умпелев.
— Размеры одинаковые. Самые маленькие из тех, что есть на складе, — пояснил нам и старшему лейтенанту баталер.
«Ну, уж если Умпелеву все велико, то я и в самом деле утону», — подумал я.
Так оно и случилось. Роба — рабочая форма моряков — оказалась не только велика, но еще и жестка. Рукава голландки-рубашки и брюки пришлось подгибать. Бескозырка держалась на ушах. Шинель — чуть не до пяток.
71
Почти в таком же виде предстало и большинство других ребят. Впору форма пришлась только одному рослому пареньку, приехавшему откуда-то из западных областей. Держался он обособленно, и потому фамилии его я еще не знал. Ходили слухи, что он многое испытал, был на оккупированной фашистами территории, сумел бежать из-под немца. Кто-то из младших командиров, сопровождавших ребят в Архангельск, приметил его на одной из станций, пожалел, приютил, помог определиться в ряды будущих юнг. Посочувствовали ему и при прохождении комиссии. А сейчас, надев хоть и рабочую, но все же морскую форму, он выглядел гораздо лучше нас. Почти на голову выше любого, стройный, подтянутый — настоящий моряк, не то что мы...
— Ничего, ребята, не грустите, — старался успокоить нас Дубовой. — Приедете на место — сходите в мастерскую. Все подгоните и будете моряками не хуже других. Уловили?
И мы успокоились.
Шел горячий, изнуряющий жарой и тяжелыми, кровопролитными боями на фронтах июль 1942 года. На советском флоте появились молодые моряки с новым воинским званием — юнга.
...Утром следующего дня занимались приведением формы в порядок. Каждому хотелось выглядеть как можно лучше. Обрезать рукава, укорачивать штанины старшины категорически запретили. Было разрешено их аккуратно подогнуть, прихватить излишества нитками и прогладить. Добро на зауживание свисавших на уши бескозырок тоже получить не удалось. Впрочем, выполнить все необходимые швейные работы, имея в своем распоряжении лишь нитки да иголки, принесенные все теми же девушками-краснофлотцами, было просто невозможно. Не зная усталости, юнги драили кирпичной пылью медные пуговицы шинелей, с помощью где-то раздобытой сапожной ваксы до блеска начищали не по размерам
72
большие яловые ботинки. После обеда предполагалась экскурсия по Соломбале.
— Идти в таком виде на люди — радости мало. Шишеньки, не пойду, — бурчал про себя Умпелев. Полученная роба сидела на нем не так уж плохо, но свежеиспеченный юнга был ею все равно недоволен. Брюки из серой парусины, сколько их Ваня ни мозолил, вид настоящих флотских клешей принимать никак не хотели. Узенький брезентовый ремешок с невзрачной пряжкой с настоящим морским не мог идти ни в какое сравнение. Да и ботинки попались какие-то мохнатые. Сколько он их щеткой с ваксой ни тер, до хромовых «корочек» им было далеко.
Не лучше обстояли дела с подгонкой формы и у других.
Перед экскурсией в Соломбалу нас собрали на беседу. Один из командиров, забыл его звание и фамилию, напомнил нам о том, что при общении с населением, при переписке необходимо соблюдать установленные в армии порядки, строго хранить военную тайну. Он сообщил адрес нашей будущей войсковой части.
— Теперь каждый из вас может своим родителям и близким написать письма. Обратный адрес на конверте следует ставить такой: «Полевая почта № 30835».
— А где можно купить конверты и марки? — спросил Дьяков.
— Обойдетесь без них. Берите обыкновенный лист бумаги, — командир взял со стола лист нелинованной бумаги, показал его всем, сделал два перегиба, подогнул уголки, заправил оставшуюся полоску внутрь — получился треугольник. — Такой конверт можно сделать из любой бумаги, в том числе и тетрадной. Марки на конверты клеить ие надо. На каждом письме будет ставиться треугольный штамп с указанием того, что оно «краснофлотское». Если кто-то хочет, чтобы письма нашли адресатов
73
побыстрее, рекомендую написать их сегодня. Завтра будет отправка.
Я не знал, как поступить: и на экскурсию сходить хотелось, и письма написать.
— Сделать это успеете после экскурсии, — закончил свои пояснения в отношении переписки командир. — А теперь маленькое объявление. Вчера вы были в бане. Оставили там свои вещи. Надеюсь, все их подписали? Если кто забыл или что-либо из вещей хочет взять с собой, сделать это еще не поздно. Следует зайти в баталерку, где хранятся вещи. Там они будут ждать вас до самого окончания Школы юнг и ухода на боевые корабли. Желающие могут переслать их по почте своим родственникам.
По Соломбале ходили не строем. Это нас радовало. Воронов еще раз подтвердил, что «ходячей морской энциклопедией» его прозвали не зря. Казалось, нет такого дома, улицы в Соломбале, о которых он не мог бы дать то или иное пояснение. В то время мы еще не знали, что ему доводилось в этих краях служить.
— Посмотрите, что у вас под ногами, — обращал наше внимание старшина. — Не земля, а опил и щепа. На них и дома стоят. Отходы от строительства кораблей здесь накапливались веками. Идешь словно по перине. Опиловая почва амортизирует. Даже дома постепенно в землю погружаются.
Только тут мы обратили внимание на то, что окна первых этажей многих домов находятся на уровне земли, солнечные лучи попадают в них только благодаря сделанным вокруг окон, обложенным кирпичами, углублениям.
На речках Соломбалы много лодок — тут и весельные, и моторные, и под парусами. Мостики через речушки горбатые.
¦— У каждой свое название есть, — пояснял старшина. — Эта, например, Курья.
1-1
— И у нас под таким названием есть река, — загалдели прикамцы. Обрадовались, словно добрую знакомую встретили. Любовались ее водной гладью, тихим, спокойным течением.
— Она не всегда такая, — продолжал свой неторопливый рассказ старшина. — По весне, как и другие, разливается, доставляет местным жителям немало хлопот. Бывает, люди в период половодья первые этажи домов вынуждены покидать, переселяются во вторые. Мужчины на работу, бабы в магазины, дети в школу добираются на лодках.
— Настоящая Венеция! — воскликнул кто-то.
— Погода здесь не очень устойчивая. Надо научиться ее предугадывать. — Старшина постоял, помолчал, а потом спросил: — Вот сейчас она вам ни о чем не говорит?
Мы стали внимательно рассматривать воду, зелень вокруг домов, смотреть на небо, но сказать что-нибудь вразумительное никто не мог.
— Вот, например, этот запах? — подсказал Воронов.
— Гарью, вроде, потянуло, — заметил я. — Только откуда — не пойму. Пожара, похоже, нигде нет.
— Едкая гарь идет от судостроительных мастерских. Раньше мы ее не ощущали, а теперь появился ветерок, вот ее в нашу сторону и потянуло. А ветер с той стороны — жди дождя.
Мы направились в сторону Экипажа. Не прошли и двухсот метров, как заморосил мелкий дождик.
В Экипаже нас встретила веселая ватага юнг, только что побывавших на медицинской комиссии. У тех, кто ее прошел успешно, настроение приподнятое. Их рассказам не было конца.
— А нас, не то что вас, на приборах проверяли, — хором сообщили Женя Ларинин и Гена Коновалов.
— В кресле-вертушке крутили... Сойдешь с него — и
75
пошатывает. Даже в сторону некоторых бросало, — начал было рассказывать Володя Дьяков, но его перебили.
— Ерунда, меня тоже к стенке швырнуло, чуть лбом в нее не угодил, а все равно приняли. Врачиха сказала: наверное, укачивать на море будет. Но это не беда. Говорят, адмиралов Нельсона и Ушакова тоже укачивало, — спешил поведать свои новости землякам Гена Мерзляков.
— Главное было на силомере не сплоховать, — утверждал Ваня Неклюдов. — Для службы на кораблях нужна сила.
Вечером юнги дружно взялись за написание писем.
— Один Верзила дурью мается, — наклонившись к, моему уху, прошептал Сережка и показал глазами в сторону парня, который прибился к будущим юнгам на одной из станций.
Кем-то случайно брошенная кличка прочно закрепилась за ним. Иначе его теперь никто и не звал. Верзила, заложив руки за спину, ходил от одной стенки к другой.
— Что ему, писать некому, что ли? — снова зашептал Серелска. — Надоел.
— А кому он будет писать? Он же с оккупированной территории. Может, у него родители под немцем. А то, чего доброго, их у лее и в живых нет... Тут поневоле задумаешься, — попробовал я защитить Верзилу, но Сережка не унимался:
— Все равно, он какой-то странный, несознательный что ли. Мандатная комиссия его определила учиться на боцмана, а он не хочет. Просится в радисты, а у самого образования мало. Да разве сейчас такое время, чтобы, выбирать? Я бы тоже радистом хотел стать, а сказали «требуются мотористы» — и я иду. Что бы было, если бы, например, все захотели стать радистами? Я так думаю, что приказ любого хотения главнее...
— Да согласен я с тобой, согласен. Замолчи ты наконец. Вон баталер зашел, руку поднял, что-то сказать хочет...
76
— Товарищи юнги! — донеслось со стороны дверей, возле которых стоял Верзила. — Еще раз хочу напомнить тем из вас, кто по рассеянности или из-за спешки забыл подписать свертки с личными вещами или не успел что-либо необходимое взять с собой, прошу это сделать сегодня. Вещи находятся в комнате перед баталеркой. Быть с вами там не могу, меня вызывает начальство, так что прошу проявить совесть и «случайно» чужого не прихватить. Поняли?
Баталер подарил юнгам обворожительную улыбку и направился к выходу. Туда же пошел и Верзила.
— Поняли! Поняли! — кричали юнги. — Уже много раз поняли!
— А я вот ничего не понял, — сказал Филин. — И чего они все о вещах да о вещах? Барахло там, а не веши- А они уже который раз объявления делают.
— Ладно, хватит базарить, — одернул я дружка, — а то письма написать не успеем.
Сережка обиженно отвернулся и стал из исписанного листка мастерить фронтовой треугольничек. Я же закан-чивел лишь первое письмо, адресованное матери. Написал, как попал в Школу юнг. Откровенно рассказал о чувстве страха во время бомбежки. Постарался обрадовать тем, что вокруг меня здесь много хороших друзей, командиров. Заверил, что беспокоиться обо мне не надо, ведь я только по годам мальчишка, а на деле уже военный моряк. О своем побеге на фронт смелости рассказать не хватило.
Сделав треугольничек и написав на нем адрес, взялся за другие письма. Ольге Александровне и Любе (девушке из нашего Очерского детдома) сообщил только о том, как доехали. Про то, как было боязно при налете немецкого бомбардировщика, поведать постеснялся. Не написал и о том, что прошло лишь несколько дней службы на флоте, а я уже так много узнал нового, полезного,
77
о чем раньше и не подозревал. Еще подумают, что хвастаюсь.
Гурьева обрадовал тем, что в юнги я все-таки попал, мечта стать радистом начала сбываться. Попросил передать мой юнгашеский привет Чернышеву, Решетняку и Лысенко. «Знаю, что у вас уя:е жарко, — писал я. — Сообщите о своих делах, все ли живы-здоровы».
Прошли еще сутки. Утром следующего дня после завтрака всех отобранных для учебы в Школе юнг построили на плацу перед Экипажем. Нас оказалось немало, несколько сотен. Поговаривали, что будет принято еще столько же.
Прозвучали уже ставшие привычными команды:
—- Равняйсь! Смирно!
Перед строем появился командир флотского Экипажа.
— Там, куда вы поедете, будет трудно, особенно в первое время. Ничего готоеого там для вас нет: ни жилья, ни учебных классов. Все придется строить, оборудовать самим. Каждому ли из вас будут такие трудности по плечу? Кто колеблется, пусть останется здесь...
Командир замолчал, как бы давая ребятам время на размышление, на обдумывание, а потом скомандовал:
— Те, кто хочет вернуться домой, два шага вперед? Желающих покинуть строй не оказалось.
Потом опять, уже который раз, перед юнгами выступил баталер все с тем же объявлением о вещах.
— Ну и надоел же он со своим барахлом, — негодуя, сквозь зубы процедил Филин.
— Объявляют, значит, так надо, — заметил я. — Может, кому-то и действительно потребуется...
-— Знаю, скажешь то, что надо. Не зря ты у нас «золотце». Тебе бы командиром быть, правильные речи толкать. Но постоянные объявления о никому ненужном тряпье все равно надоели. Ну разве после флотской службы ты свои штанишки или пиджачок наденешь? Конечно, нет! К тому же штанки тебе будут по колено, а пид-
78
жак — если только на одно плечо... — сердито ворчал мой ДРУГ.
Между тем церемония на плацу подходила к завершению.
Слово опять взял командир Экипажа.
— Счастливой службы, юнги! — по-отечески тепло пожелал он нам на прощание.
На душе стало одновременно и грустно и радостно. Грустно оттого, что приходит время расставаться с хорошими людьми. Радостно потому, что впереди нас ждали неизведанные морские дали.
Здравствуй, море!
Да, быстро летят годы! Сорок пять с лишним лет назад от Архангельска до Соловков по Белому морю я добирался не как сегодня — на комфортабельном туристическом теплоходе «Буковина», а на хорошо известном многим поколениям уроженцев Поморья «Краснофлотце». Красивое, по моим тогдашним понятиям, с длинным стремительным корпусом, это судно не раз и не два снилось мне после по ночам. Ведь именно на нем впервые я оказался в море. По словам одного из здешних старожилов, «построенное бог весть когда», до революции, будучи пароходом «Соловецкий», оно доставляло на острова архипелага всевозможных вельмож и многочисленных богомольцев, царских узников и известных писателей. Куда это судно делось в послевоенное время, никто не знал.
— Отслужило оно свой век. Скорее всего пошло в металлолом,— с грустинкой в голосе сказал поморец. (.Значит, на «патефонные иголки», — подумал я, вспомнив широко бытовавшее на флоте в годы моей молодости выражение. А жаль! Я бы сейчас с удовольствием на нем побывал, даже по Белому морю прошелся. Интересно, какие чувства я испытал бы при этом? Наверное, совсем не те, что тогда, в военном 42-м.
79
Помню, при посадке «Краснофлотец» показался мне настоящим морским богатырем. Но стоило подняться на палубу, устроиться возле люка, ведущего в машинное отделение, присмотреться, как мое мнение об этом корабле резко изменилось. Пароход оказался стареньким, поношенным, с полуоблупившейся краской и поистертыми трапами. Шел он тихо, как-то неуклюже. Неужели и мне придется служить на подобном утюге? В последнее время, когда мечта стать моряком стала сбываться, мне все чаще грезились стремительные стальные бронекатера, какие я видел на Волге, на каких остались мои друзья.
Пока шли в зоне видимости берегов, море было спокойно, пароход едва покачивало. Мы с удовольствием рассматривали остающееся позади зеленое от кустарников побережье. После выхода в открытое море качка заметно усилилась. Море, словно живое, дышало. «Краснофлотец» на его волнах то подымался, то опускался. Вот уже и берега постепенно пропали за туманной полоской горизонта. На море опускалась серая вечерняя пелена. Свежело. Прозвучала команда на ужин. Тут выяснилось совсем неожиданное, по военному времени даже странное: некоторые юнги неизвестно почему потеряли аппетит, сидели хмурые, нахохлившиеся. Зато другие ели за них, как говорится, до отвала.
После ужина спустились в кубрики. Там было теплее. Перевалило за полночь. Одни спали, другие от избытка переполнявших чувств вспоминали пережитое, высказывали предположения о том, как сложится наша дальнейшая служба, гадали, что нас ждет завтра. Почти все, кто съел по две-три порции за ужином, опять дружно навалились на еду, уничтожая свои последние дорожные запасы. В их числе был и я, расправлявшийся с остатками селедки. Напротив, не очень ласково поглядывая на меня, сидел Гена Мерзляков. Время от времени его всего перекашивало.
— Что с тобой? — спросил я.
80
— Ничего. А ты не можешь выбросить за борт эту вонючую селедку?
— Зачем? К тому же она хорошая. Ты ее вчера сам ел, даже еще и хвалил, а...
— А это не вчера, а сегодня, — со злостью крикнул Гена и, зажав рукой рот, стремглав бросился вверх по трапу.
Я выглянул на палубу. Наверху качало сильнее. Гена, пробалансировав по палубе, оказался возле борта, схватился за леера и тут же беспомощно свесил через них голову.
«Рвет, — догадался я. — Потому и злющий такой. А я разве виноват, если мне, наоборот, есть хочется?..» Едва успел так подумать, на палубу из люка один за другим, будто за ними кто гнался, вылетели Ваня Умпелев и Толя Негара и тут же дружно стали помогать Гене вываливать за борт то, что съели во время ужина.
«Краснофлотец» положило в затяжном крене. Руки Толи не удержали лееров, и он, теряя равновесие, покатился в сторону противоположного борта, но наткнулся на Воронова.
— Что, качает немного? — спросил старшина и, не дожидаясь ответа, пояснил: — Ерунда это, баллов шесть — не больше. Послужите — на такую чепуху внимания обращать не будете. Спускайтесь-ка вниз, свежо, еще насморк схватите.
— Стыд-то какой, — чуть не плача, сказал Гена, когда Воронов отошел.
— Ничего, старшина сказал, что привыкнем. Значит, так оно и будет. Он-то уж толк в этом знает — на «Авроре» служил, — старался я его успокоить.
Примерно через сутки на горизонте показалась слабо мигавшая искорка. Что бы это могло быть? Звезда? Но почему мигает? Немного погодя обозначился силуэт высокой горы, на вершине которой и мигал огонек.
— Земля! — что есть мочи закричал я. Через не-
6 А. Леонтьев
81
сколько секунд на палубе от повыскакивавших из кубриков юнг стало тесно.
— Земля! Земля! — надрываясь от переполнявших их чувств, кричали Ваня Семенов, Иолий Горячев, Володя Лыков, Ваня Неклюдов.
— Наконец-то, — выдавил все еще плохо чувствовавший себя Толя Негара. — А я уж думал, конца-края этой болтанке не будет.
За сутки похода он даже похудел, лицо осунулось.
— Не грусти, моряк, не робей, — успокаивал мальчишку подошедший старшина. — Мы с тобой еще и не такие штормы переносить научимся.
С этим человеком, наверное, каждому из нас было не только веселее, но и увереннее, надежнее. Вот бы постоянно иметь рядом такого командира! Но ведь старшина для нас человек временный. Придем, передаст юнг по списочку и— «Прощайте, будущие военные моряки!» Никто из нас тогда еще не знал, что Воронов будет вместе с нами все время учебы в Школе юнг.
Соловки
Волны на море куда-то исчезли. Качка уменьшилась. Пароход скользил по глади залива. Кругом царила удивительная тишина. И, казалось, не только здесь, но и во всем мире. Трудно было поверить, что это море бывает бурным, жестоким, страшным. Не менее странным и неправдоподобным казалось и то, что в каких-нибудь полутора сотнях километров отсюда проходит хоть и воображаемая, но очень определенная в своей суровости граница Северного полярного круга.
Юнги не могли оторвать взгляда от мелководья залива. Ожили, повеселели, стали приводить в порядок одежду. Теперь уже сносно различался не только силуэт высокой горы, но и густой черный лес, низкие камени-
81
стые берега. На горе стояло что-то очень похожее на церковь.
— Это гора Секирная, а на ней маяк, — пояснил Воронов.— Об истории этой горы я вам еще расскажу...
— Сейчас! Сейчас! — закричали юнги.
— Сегодня некогда. Скоро будем высаживаться.
Юнги поспешили в кубрики, стали укладывать в наматрасники свои вещи, а когда по команде «Всем подняться на палубу!» оказались наверху, ахнули от неожиданности. «Краснофлотец» заходил в сказочную гавань, на берегу которой все увидели замшелые стены большой, сделанной из камней-валунов крепости. Из узких бойниц, словно выглядывая из прошлых веков, в сторону подходившего парохода нацелились старинные пушки.
Пушки с пристани палят, Кораблю пристать велят!
— во весь голос продекламировал хороший знаток литературы, как, впрочем, и других изучаемых в школе дисциплин Митя Рудаков.
— Хватит кричать, лучше скажи, куда это мы попали? — спросил его только что поднявшийся на палубу Ваня Неклюдов.
¦— Мы в бухте Благополучия, а видимые острова — Соловки, — оповестил всех Воронов.
— Да ведь это же тюрьма, братцы! — прошептал Ваня Умпелев. — Вот так влипли. — От огорчения вместо любимого «шишеньки» паренек даже выругался.
— Была когда-то тюрьма... Верно. А для вас здесь будет Школа юнг, — сказал стоявший неподалеку старший лейтенант Дубовой.
— Так точно! — проскандировали будущие юные моряки.
— Чудное местечко, братишки! — воскликнул Воронов. — Что ни шаг, то страничка истории. Далековато, правда. Говорят, есть здесь грубо отесанный камень.
С*
83
Если кто не поленится и сдерет с него мох и многовековую пыль, то сможет прочесть на его иссеченной ветрами, разъеденной солью поверхности древнеславянские письмена примерно такого содержания: От сего острову
до Москвы-матушки — 1235 верст, в Турцию до Царьграда — 4818 верст, до Венеции — 3900 верст, в Гишпанию до Мадрида ¦— 5589 верст, до Парижа во Фракции — 4096 верст...
Что еще иа том камне высечено, дослушать не удалось, последовала зычная команда Дубового:
— Приготовиться к высадке!
Жизнь — сложная штука! Мы с радостью высаживались на Соловки с их печально известным в сталинские времена лагерем особого назначения.
Было это более сорока пя


Скачать cs

Скачать "Старшина" бесплатно

(Файлы, дополнения, остальная информация)


 (голосов: 0)
Добавил: celica,
Теги:
Подобные новости:
Комментариев оставлено: 0
Архив фамилий
© 2008-2011 Cs-files.ru - Всё о Counter-strike
Любая перепечатка материалов разрешена только с указанием ссылки на наш сайт!

Обратная связь Sitemap Карта сайта