Ваш логин:
Ваш пароль:
 
 
Вы смотрите: Counter-strike » Сценическое фехтование » Школа юнг

7-06-2011, 17:38, прочитали: 36 раз, раздел: Сценическое фехтование

Школа юнг



Архив фамилий

Позади боевые походы.
В ПЯТНАДЦАТЬ
МАЛЬЧИШЕСКИХ
ЛЕТ
Школа юнг в свое время впитала самую активную молодежь, из которой потом вышло много отличных . командиров, она принесла большую пользу для нашего Военно-Морского Флота.
/-/. Г. Кузнецов, народный комиссар Военно-Морского Флота СССР с 1939 по 1946 год
За тонкой стальной обшивкой, тревожа память, всю ночь стонало Белое море. Острый корабельный форштевень разбиеал нал за вилам, соленые морские брызги iwe-итввмвм с ч ветром, но столпившиеся но палубе
теплохода седовласые пассажиры не замечали непогоды. Десятки глаз вглядывались вдаль, туда, где за линией горизонта в клочья утреннего тумана кутались Соловецкие острова. На память приходили события минувших лет.
Как быстро летят годы! Кажется, совсем недавно еще был мальчишкой, а ныне уже пенсионер. Тянет на размыш-
\ения. Бывает, такое вспомнишь, что даже сам засомневаешься: «Да было ли это?» Достанешь из письменного i тола документы, письма, альбомы с фотографиями. Вся чензнь от босоногого беспризорного детства до убеленной (единой старости на виду. Значит, было! Взглянешь на иной фотоснимок и, будто в былые годы, окажешься в кру-
•I) друзей. Одни из них и ныне здравствуют, других поте-еще в далекие годы войны, третьи ушли из жизни в послевоенное время. Хорошие были ребята... Им бы жить 'hi жить... Наверное, многие большими бы людьми стали. Никак не выходят из памяти их жизненные пути-дороги, .' нос суровое детство. Оно у меня выпало на предвоенные . оды, проходило в Очере, именовавшемся тогда поселком.
Побег
17
Моим домом был детский дом, семьей — его воспитанники.
Был я в этой семье, как осе, думаю, не лучше других. Тем более странно, что именно ко мне с легкой руки воспитателя Георгии Михайловича Шардакова, которого мы между собой звали «Г. Ш.», прилипла кличка «Золотце».
Насколько я помню, случилось это после выполнения какой-то работы, когда «Г. Ш.», подводя итоги нашего старания, сказал: «Очень хорошо потрудился Алеша Леонтьев. Не парень, а золотце».
Не хотелось мне о таком штрихе своей биографии рассказывать, да приходится. Дело в том. что многие из моих однокашников по детскому дому живут и ныне в Пермской области, знают об этом. Да и жени, Любовь Михайловна, тоже воспитанница этого детдома, не диет соврать. Но столь «драгоценная» кличка пришла ко мне, считаю, все же незаслуженно. Об этом в одном из писем ко мне намекала и наша заведующая интернатом Ольга Александровна Чазова, жившая в последние годы в Перми: «Насколько помню, был ты парнем неплохим, старательным, инициативным, не терпящим несправедливости, но с хитринкой...» Запомнить во мне хитринку эту у нее были очень серьезные основания. Но обо всем по порядку...
...Шел 1941 год. Воспитанники нашего детского дома готовились к открытию пионерлагеря, которое было назначено на 22 июня.
И вот этот день настал. Уже построились на торжественную линейку. И тут на территории лагеря, который размещался километрах в трех от Очера, неожиданно появился всадник и что есть мочи закричал: «Война!» Строй сразу рассыпался. Несколько минут спустя «Г. Ш.» собрал нас и сказал: «Ну, вот что, орлы, ведите себя хорошо, будьте умниками, а я военнообязанный — должен защищать Родину. Поеду в военкомат и... на фронт». Сел на лошадь и ускакал. Мы, мальчишки, недолго думая, пустились бегом за ним. Как бежали от лагеря до
18
поселка, даже не помню. Возле военкомата — толпа. Среди желающих идти на фронт были не только мужчины, но и женщины. Встали в очередь и мы: Митька Рудаков, Сережка Филин и я, прозванные в детдоме «неразлучной троицей». К столу, где велась запись, добрались не скоро. К большому огорчению, наше желание идти на войну добровольцами всерьез не приняли. «Малы еще», — заявили нам. А мне, как самому малому по росту, командир шутя легонько щелкнул по носу и с теплой улыбкой добавил: «Еще нос не дорос». Однако заявления с просьбой отправить нас добровольцами на фронт все же взяли.
Потянулись обычные дни учебы в школе, работы в мастерских, колхозе, на пришкольном участке. От мирных дней они отличались тем, что учились и работали мы старательнее. В свободное время сдавали нормы на оборонные значки, устраивали военизированные игры между классами, школами, с молодежью Павловска. Учились военному делу.
Коль не удалось уйти на фронт честно, мы с друзьями решили убежать туда зайцами. Стали втайне сушить сухари и мечтать о том, как на станции Верещагино сядем в попутный поезд, доберемся до фронта и будем бить фашистов. С такими мечтами и восемь классов окончили.
В самом начале летних каникул я получил письмо от матери Марии Андреевны, по состоянию здоровья находившейся в Белогорском доме инвалидов недалеко от Кунгура. По примеру предыдущего года она приглашала меня съездить на родину, в деревню Вылом Юрлин-ского района, навестить ее сестру — мою тетку Евдокию Андреевну. В конверте оказалось еще одно письмо, адресованное заведующей нашим интернатом Ольге Александровне Чазовой. В нем мать слезно просила отпустить ее сына на лето в родные края, обещала за мной присмотреть, а к началу учебного года привезти обратно в детдом. Еще год назад такая поездка меня очень бы уст-
2*
19
роила, сейчас же к предложению матери я отнесся равнодушно. Ехать мне, конечно, хотелось, но только не на родину, а на фронт.
Радио в ту пору приносило известия одно страшнее другого. Немцы продолжали наступать. Рвались к Волге, Кавказу. В блокаде был Ленинград. Еще не миновала угроза Москве. Наша троица — Сережка, Митька и я — готовилась к встрече с фашистами серьезно. Где-то раздобыли старый-престарый наган, кирпичной пылью содрали с него ржавчину, с помощью шила и керосина кое-как прочистили ствол, смазали сливочным маслом, завернули з тряпицу и спрятали на чердаке, в укромном местечке. Здесь же находился наш неприкосновенный запас — сухари.
Сначала хотели бежать, даже не завершив учебного года, с наступлением весеннего потепления, но пришлось отложить. Дело в том, что Ольга Александровна предложила нам подумать о вступлении в комсомол.
— Учимся неплохо, почему бы и не вступить! — заявил Сережка.
Он у нас был активным. Хорошо рисовал, участвовал в выпуске стенной газеты. Его карикатуры на наши детские художества (так «Г. Ш.» проказы воспитанников называл) вызывали в интернате целые светопреставления. И быть бы Сережке не раз битым, если бы он хоть однажды допустил несправедливость. Однако этого не было, и Сережка темной, которую ему для острастки не раз обещали, избегал.
— Тебе хорошо, ты рисуешь, активный, тебя примут, — с горечью промямлил я. — А меня могут и не принять...
— Ас дисциплиной у нас как? — спросил Митька. — Бежать из детдома собираемся? Не сознаться — не честно. Признаемся — прощай, фронт!
После долгих препирательств заявления с просьбой принять в комсомол все же решили подать, а подготовку
20
к побегу на фронт скрыть. «Бежим не куда-нибудь, а бить фашистов — дело нужное, всенародное, — рассуждали мы. — А коль так, то позже, когда-нибудь, нас за этот неблаговидный поступок, может быть, далее хвалить будут^.»
Новую отсрочку побега вызвало полученное мною письмо от матери.
— Уедешь на лето, а как же фронт? — с возмущением спрашивал Митька. — Так можно до того доотклады-вать, что и война кончится! Фашистов, значит, пусть другие бьют, так, что ли?
Что я мог ответить? Письмо матери было у лее у Ольги Александровны. Согласие на отпуск она дала сразу. Отказаться от посещения родины было нельзя — на станции будет ждать мать. Эх, мама, мама, и зачем ты только задумала эту поездку?
— А что, если я побуду с мамой недолго? Скажу, что разрешили съездить только на несколько дней, а сам вернусь и... махнем на фронт, — предложил я.
— Не сюда вернешься, а встретишь нас на Верещагине! — рассудительно скомандовал Митька. — Другой дороги, кроме как через станцию, на фронт нет. Понял? В интернате тебя будут считать уехавшим с матерью. О побеге никто даже и не догадается. Был золотце»! — золотцем и останешься. Так что совершим побег только мы... Понял? — еще раз спросил меня Рудаков.
Мы тут же назначили день встречи на станции.
А через пару дней я уехал на родину. Не буду рассказывать о том, ic а к я встретил мать, тетку, которые зачем-то надумали измерять мой рост. Убедившись, что он — метр пятьдесят, почему-то сделали вывод, что я крепко подрос, вспоминали войну, проклинали «бандюгу Гитлера» и от души желали ему погибели. Им казалось, что смерть фюрера непременно приведет к концу войны.
— Не случись этого, Леше придется идти на войну, — рассуждала мать.
21
Мама... мама... Она и не знала, что я только и мечтаю попасть на фронт и уже через несколько дней оставлю их. Доверчивые женщины будут считать, что я уехал в детдом. А на самом же деле переполненный красноармейцами поезд, каких я видел немало на станциях Верещагине и Менделееве, помчит меня на запад, туда, где решается судьба Родины, народа, моей мамы, тетки, друзей, Ольги Александровны. И кто знает, встречусь ли я еще когда-нибудь с вами, извинюсь ли за свою хитрость, за свой обман?
И вот день расставания настал. Утром мать с теткой затеяли стряпню: напекли печенье, пироги. Достали из оскудевших в военное время кладовки и погреба сало, варенье. Устроили прощальный праздничный обед. От родного Вылома до районного центра Юрлы меня должен был на телеге довезти тетушкин сосед. А пока я за обе щеки уплетал пышущие жаром пироги. Мясо в них больше чем наполовину было с картошкой, но ел я их охотно. Вот уже год шла война. С питанием стало хуже. Правда, нам, детворе, государство по-прежнему отдавало все самое лучшее. Каждое утро, например, нас, воспитанников детдома, на столах ждал не только сладкий чай, но еще и белый хлеб со сливочным маслом, в обед — мясной суп, что-нибудь на второе и кисель или компот, на ужин — каша и опять чай. Но пирогов я не ел с начала войны, и потому они понравились мне вдвойне. Хотелось заправиться про запас, ведь кто знает, когда и где я поем в следующий раз.
Тетка, по достоинству оценив мой аппетит, поставила на стол еще одну чашу с пирогами.
— Ешь, ешь, не стесняйся, в дорогу ведь, — приговаривала она. — Хотела положить в котомочку, да уж ладно, еще помнутся. Лучше возьмешь с собой хлеб и печенье — надежнее будет.
— А сухари еще лучше, — подсказал я. — Не зачерствеют, не заплесневеют.
22
— Можно и сухарики, если уважаешь, — согласилась она.
— Люблю, люблю, — заверил я.
— Правда, езды-то всего сутки... Ну да ладно, в детдоме съешь.
— А я еще и ребят угощу...
— И это надо. Тогда положим поболе, — сказала тетка и стала собирать мне котомку.
К ее большому удивлению, банку с вареньем я попросил не класть:
— Разобьется еще...
Это с моей стороны был шаг поистине героический, ведь в обычное время ради любимого земляничного варенья я запросто мог отказаться от всякой другой еды не на одни сутки. Но банка с вареньем заняла бы в котомке слишком много места. Куда полезнее вместо нее было взять обычные сухари. Но тетка положила не сухари, а... кусок сала.
— Оно пользительнее, — сказала она. — Да и дружки твои поедят с охоткой.
В этом я не сомневался. Подумалось: «Теперь мне дорога не страшна». Я уже знал, что военные в качестве сухого пайка на дорогу часто берут сухари и сало. «И у меня то же».
Котомка получилась увесистой. Да ведь мне ее не на себе тащить. К тому же нас будет трое. Припасенный НЗ да котомка — жить можно...
От Менделеево до Верещагино добрался зайцем. В те годы многие так делали, особенно мы, пацаны.
Станция жила суматошной жизнью. Все куда-то спешили, что-то искали, па кого-то кричали.
Подошел к кассе, хотел узнать, сколько стоит билет до Москвы. Потребовали документы. Моя справка из детдома с разрешением съездить на родину строгой кассирше почему-то не понравилась.
— Если твоя родина на востоке — туда и езжай! А на
23
западе делать нечего. Там война! А война — дело не детское.
Попробовал обратиться к какому-то железнодорожному начальнику. Мне казалось, самому главному, потому что он громче всех кричал. Тот и слушать меня не стал.
— Мальчик, ты куда едешь? — тут лее строго спросил меня подошедший милиционер.
«На фронт», — чуть не выпалил я, но своевременно сообразил, что этого говорить не следует. Сказал, что еду на родину, и, в доказательство своих слов, протянул ему единственный имевшийся у меня документ, все ту же, выданную в детдоме, справку.
Милиционер прочитал ее, нахмурился.
— Находятся еще чудаки. Война идет, транспорт и без того перегружен, а они детей черт знает куда распускают... Знаешь что, малец, езжай-ка ты обратно. До Очера всего 24 километра. Автобус ходит. Остановка вон, рядом. — Он показал на дом, возле которого стояла толпа людей. — И чтобы я тебя больше на платформе не видел. А то заберу...
«Только этого не хватало», — подумал я и стал держаться от милиционера подальше. Сидеть где-нибудь в укромном уголке было нельзя — надо искать друзей. Где они? Автобус из Очера, я видел, уже пришел, но ни Сережки, ни Митьки в нем не было. Значит, приехали предыдущим рейсом и, наверное, тоже ищут меня. А может, и не приехали... В мою душу закралась тревога. Она заставила меня бегать между составами, заглядывать под вагоны, следить за посадкой в поезда, присматриваться к каждому мальчишке. В беготне и поисках прошел весь день. Стало смеркаться. Надо было искать ночлег. Я устал, проголодался. Приглядел местечко возле сложенных в штабеля шпал и принялся за еду. Вскоре вдали показался дымок паровоза, послышался гудок. К станции с грохотом подошел очередной состав. Из вагонов, словно по команде, высыпали моряки. Тут и там замелькали их
24
голубые с белыми полосками воротнички, золотые надписи и якоря ленточек.
«Вроде настоящие, но почему форма не черная, а серая, очень похожая на холстяную?* — недоумевал я. Почти такие же рубахи и штаны в деревнях нашего Коми-Пермяцкого края носили деревенские мужики. Их шили из холста, который женщины долгими зимними вечерами ткали на специальных станках из выращенного и ими самими же обработанного льна.
Отправка поезда почему-то задерживалась. Одни из моряков прогуливались вдоль состава, другие, сбившись в кучки, глотали дым своих папирос.
— А ты куда направляешься, малыш? — неожиданно спросил меня подошедший моряк в фуражке, подобные которой, как я успел услышать, краснофлотцы называли мичманками.
Боясь, как бы не забрали и не передали милиционеру, стал ему бессовестно врать:
— К родителям.
— А где они у тебя?
— Там, — и я указал вдоль железнодорожного полотна в сторону запада. Где запад, я уже давно определил по тому, куда идут составы с войсками и техникой. — Мне бы до Москвы, да билет не продают, — уныло сказал я.
Моряк весело рассмеялся.
— Время, брат, такое. Ныне проще доехать, как нам, без билета. Забирайся в нашу теплушку — вмиг дотащим.
Радости моей не было предела.
Моряк подхватил мой мешочек, помог забраться в вагон, указал на двухъярусные нары.
— Вот твое место. А рядом буду спать я. Будь как дома.
Сначала я боялся, что меня вот-вот кто-нибудь выгонит, но скоро понял, что мой покровитель в вагоне — старший, все его слушаются и опасаться нечего.
25
По дороге бегал за кипятком, за свежими газетами для моряков. Питаться из своей котомки краснофлотцы мне не разрешили, ел их сухой паек.
— А свои харчишки привезешь материшке, — смеялись моряки. — Пригодятся.
Есть чужие продукты было неудобно, но приходилось подчиняться.
После Кирова эшелон катил на запад без остановок. Перед сном кто-то сказал:
— Утром будем в Москве.
Я тут лее собрал свою котомочку, приготовился в любой момент быть готовым к выходу. И улегся спать. Разбудил меня шумный говор краснофлотцев.
— Значит, под Сталинград! Там скоро будет жарко.
— А мне хоть куда, лишь бы бить врага!
— Будем волжскими моряками. Тоже неплохо. Оказалось, увидеть Москву, о чем я давно мечтал, не
придется. Мы уже ехали на юг, в сторону Сталинграда. А еще через сутки поезд загнали и какой-то тупик. Началась высадка.
— Вот, братишка, не знал, не гадал, на Волгу попал, — пошутил мой покровитель. — Но ты не унывай. Ходят поезда и в обратном направлении. Держись моряков — не пропадешь. Посадим. Не волнуйся.
А я и не волновался. Даже был рад. Правда, недолго.
К перрону подкатила видавшая виды легковая машина. Из нее вышло какое-то морское начальство. Все забегали, засуетились. Началось построение. Я не знал, что мне делать. Попробовал встать в строи — попросили не мешаться. Прозвучали команды:
— Равняйсь! Смирно! Напразо! Шагом марш! Строй краснофлотцев колыхнулся и, чеканя шаг, пошел.
Я горестно смотрел вслед удалявшейся колонне. Из оцепенения вывел незнакомый голос.
26
Ты чей? — спросил меня командир, которому только что рапортовали о прибытии команды моряков.
— И-их, — заикаясь, ответил я, показывая ла строй краснофлотцев.
— Ну и ну, — удивился он. — Не успели приехать, а уже детьми обзавелись. Иди-ка вон в то здание, — и командир махнул рукой в сторону большого двухэтажного дома. — Там продолжим разговор. — И, повернувшись к пробегавшему мимо моряку, приказал: — Накормите мальчонку да присмотрите за ним. Пусть пока поживет с вами, — сел в машину и уехал.
— Кто это? — спросил я у остановившегося возле меня моряка в белом халате, что делало его очень похожим на больничного доктора.
— Наш командир.
— Над приехавшими?
Бери выше — целого отряда бронекатеров. Капитан-лейтенант Лысенко. Настоящий герой. Душа-человек. А я у него в радистах хожу. Сейчас наш катер в ремонте. Дел хватает. Только не у радиста. Вот меня коком, то бишь поваром, если говорить по-граждански, и определили, — с горечью добавил мой новый знакомый. - Должность не слишком боевая, но нужная. С пустым желудком, брат, много не навоюешь. Вот и ты, наверное, проголодался. Пойдем — накормлю. А потом будем ждать батю.
Вернулся Лысенко не скоро — лишь на четвертые сутки. За это время я многое узнал, завел новых знакомых. В общем, освоился полностью. Особенно близко сошелся с коком Яковом Гурьевым, который заботился обо мне, как о родном сыне. Человек он был занятой. Вставал в три-четыре часа утра и сразу же принимался за дела. Я, чем мог, старался ему помочь. Целыми днями чистил картошку, рыбу, мыл мясо, посуду, таскал дрова, драил котлы, бачки. Начал привыкать к страшившей меня поначалу флотской терминологии. В кругу моряков ста-
27
рался щегольнуть морскими познаниями, услышанными словечками. Окна называл иллюминаторами, поварешку— чумичкой, порог — комингсом. Даже ходить требовал, как моряки, чуть раскачиваясь.
Кто-то заметил, что я «оморячиваюсь» и пора зачислить меня в штат части в качестве юнги... Я тут же согласился, хотя, кто такие юнги, какими они должны быть, толком не знал. Но уже стал мечтать о морокой службе, походах, штормах, боевых подвигах.
— Батя у нас человек что надо—справедливый, добрый, согласится. Будь спок! —¦ заверил меня кок.
Работа на кухне совмещалась с прохождением «сроков политграмоты». Об этом заботился мой новый шеф Гурьев. Вообще-то специалистов по приготовлению пищи, какие бывают в столовых и ресторанах, на малых кораблях нет. Завтраки, обеды и ужины моряки готовят сами. Старшина 1-й статьи Гурьев хозяином кухонного котла стал по боле случая. По всему чувствовалось, что от работы этой он не в восторге, но дело сзсе знал, выполнял его добросовестно. И меня тому же учил.
— Как ты картошку чистишь? — нарочито строго спрашивал он меня. И тут же, взяв нож, понизив голос, доброжелательно объяснял: —Надо вот так. Берешь картошку в левую руку. Немножко надрезаешь. затем, не отрывая лезвия ножа, тонко срезая кожицу, крутишь вокруг своей оси. Понял?
Как все ловко у него получается! Не картофельные очистки, а настоящие гирлянды.
Мои же руки двигались медленно, неуклюже.
— Ничего, научишься, — успокаивал Яша.
Понаблюдав минуту-другую за моей работой и убедившись, что объяснение и личный пример дают необходимые результаты, Гурьев, не отрываясь от своих дел, брался за разъяснение очередного «урока политграмоты». Благодаря Яше я в считанные дни довольно сносно уяснил коварные планы фашизма по захвату нашей Роди-
ны. покорению, а частично и истреблению советских народов, причины нашего временного отступления...
— а вот отсюда, с Волги, будь спок, мы никуда не уйдем! — уверенно заявлял мой учитель.
«Будь спок!» звучало с такой уверенностью, будто все зависело только от одного его, Гурьева. а он-то уж знает, что говорит.
— «Будет и на нашей улице праздник!»—сказал Сталин. Точно будет! В это не только я, все мы верим. — говорил старшина. — Здесь, на Волге, он и начнется. И будет до тех пор, пока поганых фашистов с нашей земли не выметем.
Заметив, что картошка вычищена и я сижу без дела, он тут же отдавал очередное приказание:
— А теперь на Волгу! Картошку мыть будем. Стоило мне увидеть необъятные просторы этой реки,
как на память тут же приходили стихи:
О Волга!., колыбель моя! Любил ли кто тебя, как я?
Вода тянула меня к себе всегда. На моей родине, в Юрлинском районе, любил небольшую речку Лопву, на которой со своими друзьями, деревенскими мальчишками, целыми днями ловил удочкой ершей, пескарей да уклеек. В Очере по душе пришелся пруд. Не пруд, а прелесть : на обширной водной глади — остров, на острове — стадион, а вокруг — полно ягод, особенно черники. Лоп-ва — узенькая, мелководная. Даже лодки и те на ней были редкостью. На Очерском пруду лодок множество, хаживали и под парусами. а здесь то с одного конца реки, то с другого то и дело появляются настоящие речные корабли. Волга безбрежна, трудолюбива, несет на себе многотонные грузы. Днем и ночью на ней перекликаются гудками пассажирские колесные пароходы и работяги-буксиры. Вода обещала открыть мне что-то необычное, неповторимое. Я видел себя уже настоящим военным моряком, защищающим Родину от врагов.
29
28
А пока... Пока я любил и эту команду.
Ходили на реку мы вместе. Помыв начищенную картошку, обычно купались, а иногда, когда позволяло время, и загорали. Правда, недолго.
Сам Гурьев от загара был уже черен, мне же разрешал полежать на песке лишь несколько минут.
— Загорать надо умеючи, а то вместо пользы п вред для здоровья схлопотать можно, — пояснял он. — Смотри, солнышко как печет, сгоришь.
Волжские просторы под лучами солнца сверкали живым серебром. Откуда-то с высоты доносится глухое протяжное урчание. Оно все слышнее и слышнее. Вот на светлую воду падает тень, она растет. Вдоль реки, ревя, проносится бомбардировщик с черными крестам.'! па крыльях.
Из «уроков политграмоты», преподанных моим шефом, я знал, что фронт пока не рядом, но гитлеровско-> командование свою авиацию бросает далеко на восток, к Волге. Фашисты пытаются парализовать движение по великому водному пути, ведь по нему идут караваны с грузами для войск Сталинградского фронта, сдерживающих на дальних подступах к городу натиск множества немецких, итальянских и румынских дивизий.
— Вот и до нас добрались, — задумчиво говорит Гурьев. — Не иначе, как быть большой драке. Ну, да ничего, мы ведь не одни.
Я уже знал, что еще осенью 41-го года Государственный комитет обороны издал приказ о создании Волжской военной флотилии. Гитлеровцы лишь мечтали о захвате Сталинграда, а моряки молодой флотилии уже готовились к отражению их вторжения на суше и в воздухе, противоминной защите судоходства на Волге.
Самолет с черными крестами на крыльях рыщет над рекой. Время от времени поливает берега пулеметными очередями.
— Наугад бьет, — со знанием дела заверяет кок,
30
Видно, так оно и есть, потому что на берегах никого не видно, и никто немцу огнем не отвечает.
Мы тоже стараемся на глаза не попадать. Забрались в кусты. Даже бачок с картошкой и тот спрятали.
— Они даже по женщинам и детям, гады, бьют, — говорит старшина. — Хуже всяких варваров.
Из-за берегового поворота показался маленький буксир серой военной окраски. За ним тянутся две большие баржи.
Бомбардировщик описывает над рекой широкий круг н, как бы не спеша, заходит на караван сзади. Немецкий пилот чувствует себя совершенно спокойно: здесь, вдали от фронта, вряд ли есть основания опасаться наших зениток пли авиации.
Снижаясь, воздушный хищник устремляется на караван. Еще минута — и на баржи обрушатся бомбы. Но вдруг перед самым носом машины в еоздухе вспыхивают дымчато-огнистые клубки разрывов. Откуда-то снизу огненной сверкающей строчкой летят трассирующие пули. Бомбардировщик рывком, как ошпаренный, бросается в сторону. Около барж, неизвестно откуда взявшиеся, мчатся, оставляя за собой пенистые следы, два небольших военных корабля.
— Наши бронекатера, — с гордостью говорит Гурьев.
Замолк тревожный гул улетевшего восвояси немецкого самолета. Караван продолжает путь. Деловито шлепая плицами колес, тянет баржи пароходик. Два бронекатера — охрана каравана — замедляют движение и на ходу пришвартовываются к баржам.
— Основная наша работа — сопровождение караванов, — поясняет кок. — Оставайся у нас. Моряком будешь. Служба нужная, почетная, людьми уважаемая. Можешь стать рулевым, сигнальщиком, комендором или как я, радистом...
Сердце мое охватила неописуемая радость. Пробыв
31
несколько дней в кругу краснофлотцев, мне и самому захотелось стать моряком.
— Наш Лысенко — командир, будь спок, что надо. Просись на корабль юнгой, — учил меня кок. — А я тебя радистом сделаю. Лады?
Стать флотским радистом было теперь моей мечтой. Гурьев не раз водил меня в радиорубку своего ремонтируемого катера. Она мала, тесна. Вдвоем мы в нее едва втискивались. Радист включал приспособленный для тренировок, сделанный его же руками, зуммер, надевал на меня наушники и начинал стучать на ключе. Точки и тире, словно кем-то брошенный в уши горох, летели с непостижимой скоростью. Я пробовал нх сосчитать. Не получалось. Тогда Гурьев начинал давать каждую букву в замедленном темпе. Результат почти тот же.
— А ты их не считай, а запоминай, — советовал радист. — Как мелодию песни.
Когда Яша был занят, такие же уроки со мной, по его просьбе, проводили его друзья — радисты Чернышев и Решетник.
Совместными усилиями они научили меня правильно держать ключ, давать «строчку» точек, «строчку» тире, соединять их вместе.
— Точка и тире — буква «а», точка два тире— «в»... Получал задания на дом. Одним из них, помню, было
выучить азбуку Морзе, переписанную из какого-то учебника на отдельный листок бумаги. Этот листок я постоянно носил с собой вместе со справкой из детдома.
Каждый раз, вынимая его, я доставал и справку, выданную Ольгой Александровной.
«Как они там? Чем занимаются? Что думают обо мне? Наверное, считают, что я гощу у тетки... Нет, все-таки я поступил нехорошо. Может, написать? Признаться во веем? Но тогда прощай мечта стать юнгой. Придется ехать обратно...»
32
Однажды эти мои размышления были прерваны окликом дневального:
— Леонтьев! К командиру! Быстро!
Снова в Очере
Случилось то, о чем я и подумать не мог. Вызвавший меня батя был суров и непреклонен.
— Я не против, чтобы ты стал юнгой. Нет! Только сам понимаешь, сейчас здесь такая заваруха начнется, что будет не до учебы. Тут воевать придется. Не на жизнь, а на смерть. А юнгой ты будешь. Вот приказ командующего Волжской военной флотилией контр-адмирала Рогачева, — он взял со стола листок бумаги со штампом в левом верхнем углу, — по которому я обязан отправить тебя обратно в детдом, а оттуда поедешь в Школу юнг, которая создается специально для таких ребят, как ты — сынов полков, кораблей, воспитанников детских домов и других мальчишек, решивших посвятить себя флоту.
Не верить, тем более не подчиниться бате я не мог. Он был непререкаемым авторитетом не только для меня, пацана, но и для настоящих военных моряков. К тому времени я уже довольно хорошо знал его боевую биографию.
3 начале войны Лысенко воевал под Пинском и Бобруйском. Действовал в трудных условиях мелководной Припяти, возглавляемые им моряки поддерживали сухопутные части. Летом 1941 года, защищая подступы к Киеву, они бились с немцами на Днепре. Дрались до последнего катера, пушки, пулемета, а когда кораблей не стало, ушли в приднепровские леса. Здесь Лысенко создал из краснофлотцев боевой отряд.
— Наши части отошли далеко на восток, — сказал он им.—Мы находимся в глубоком тылу противника. Кругом — немцы. Но мы не уроним чести Военно-мор-
3 А. Леонтьев
сксто флага. Будем бить врага, где бы его ни встретили. Приказываю: идти на прорыв, через линию фронта!
Долгие месяцы, продвигаясь на восток, днепровцы вместе с украинскими партизанами громили немецких оккупантов: взрывали мосты, жгли их склады, вершили суд над предателями Родины, ставшими при фашнетах старостами и полицейскими. В одной из схваток Лысенко был тяжело ранен. На Волге мужественного моряка назначили сначала командиром катера, а потом и отряда бронекатеров.
Разговор кончился тем, что батя познакомил меня с командиром по фамилии Бодриков, который откомандировывался на Урал для консультации кораблестроителей и получения нового бронекатера.
— Любой приказ Бориса Григорьевича для тебя — закон. Он доставит тебя до вашего областного центра, а будет возможность, и до детского дома. Набор в Школу юнг будет проходить через комсомольские организации. Вот письмо, — Лысенко протянул мне опечатанный сургучом пакет. — Отдашь его секретарю Очерского райкома комсомола. Думаю, наше ходатайство о направлении тебя в Школу юнг райком и военкомат учтут. Желаю стать настоящим моряком.
Капитан-лейтенант, как равному, крепко пожал мне руку и пожелал благополучной дороги.
Мечта сбывается
И вот вместо того чтобы быть на фронте и бить врага, я снова в кругу своих школьных товарищей. Оказалось, приехал вовремя.
— Нас приглашают в райком, — задыхаясь от только что узнанной новости, сообщил Митька.
Он же объяснил и причину того, что они в назначенный день не приехали в Верещагино.
— В день, когда мы с Сережкой собрались бежать,
34
весь интернат неожиданно послали в лес, на заготовку дроз. А мальчишек покрепче, сам знаешь, раз-два и обчелся. Нельзя же было взвалить такую нелегкую работу на малышню... Вот мы и решили побег чуть-чуть отложить. Ведь не раз откладывали. Ты уж извини...
Такое мог сделать только Митька. Он у нас — пример для всех. Отличник учебы и поведения, член учкома, активист.
— Так побежали же! — заторопил я ребят. — У меня для секретаря райкома есть письмо. В юнги будем проситься.
По дороге рассказал друзьям все, что знал о создаваемой Школе юнг.
В кабинет секретаря нас пригласили всех сразу.
Прочитав письмо командира отряда бронекатеров, секретарь райкома улыбнулся.
— Это хорошо, что ты успел познакомиться с жизнью моряков, зарекомендовал себя трудолюбивым, исполнительным. Пригодится...
— Он у нас «золотце», — перебивая комсомольского вожака, ляпнул Сережка, но тут же, получив от меня сзади хороший тумак в спину, прикусил язык.
— А вот сердиться друг на друга и тем более драться ни к чему, — строго посмотрев на меня, заметил комсомольский начальник.
После соответствующего внушения по поводу неприличного поведения мы перешли в соседнюю комнату, где лицом к лицу оказались с сухощавым, жилистым пожилым моряком.
— Старшина 1-й статьи Воронов, — глядя на нас хитровато-веселыми глазами, представился он. — Василий Петрович.
Старшина снял бескозырку, подошел к зеркалу и занялся приведением в порядок своей шевелюры, а мы без зазрения совести стали рассматривать его головной убор. Бескозырка была без каркаса, без пружины под кантом,
3*
35
около звездочки — две лихие вмятинки — точь-в-точь как у революционных матросов-балтийцев из кинокартины «Мы из Кронштадта». Я тут лее мысленно представил одного из героев полюбившегося фильма — юнгу Мишу.
— А кто такие юнги, знаете? — прервав мои размышления, спросил старшина и, не дожидаясь нашего ответа, повел о них рассказ. — На флотском языке юнгой называется подросток, готовящийся стать краснофлотцем. Практически это узйе воин, вместе с опытными Бра" ;ш-ками-моряками преодолевающий все тяготы флотской службы.
Тут он напомнил нам о том самом юнге из популярной киноленты, о котором я только что думал.
— На флоте юнги были издавна. У нас, в России, до Октябрьской революции были две школы юнг — в Кронштадте и Севастополе. Перед войной на юнг учились при школе боцманов, располагавшейся на острове Валаам в Ладожском озере. Они мечтали о дальних плаваниях, — лицо старшины помрачнело, — но судьба распорядилась иначе. Не успели мальчишки овладеть морскими специальностями. Вынуждены были вместе с другими моряками вести бои по обороне города Ленинграда, сражаться и умирать на знаменитом Невском пятачке.
Воронов с увлечением рассказывал о боевых подвигах юнг из школы боцманов, а мы, раскрыв рты, слушали его так, как, наверное, не слушали ни один урок в школе.
Как хотелось нам походить на этих ребят, несмотря на молодость, сумевших наравне со взрослыми постоять за Родину, быть в рядах мужественных защитников легендарного города Ленина!
...И вот наша троица с вещевыми мешками за плечами уже спешит к военкомату.
— Вы куда, ребята? — спрашивает идущая навстречу пожилая женщина.
— На фронт, бабушка, на фронт!
36
Старушка от услышанного даже присела и начала, креститься.
— Да кто же вас, детишек, туда посылает?
— Никто. Мы сами, мы — добровольцы! — с гордостью отвечаем ей.
— С богом! С богом! — шепчут нам вдогонку губы старушки, а сама крестится, крестится.
Улицы райцентра пустынны. Провожают нас лишь заведующая интернатом Ольга Александровна да несколько вчерашних одноклассниц, среди которых запомнились Катя Вдовина, Ева Воробей, Нина Коклягина, Рая Краи-на, Маша Плотникова. На глазах их слезы. Перед самым отъездом одна из девчонок, преодолев смущение, бросается на шею моего друга и сбивчиво, полуплача, шепчет:
— Прошу... Выживи... Победи?..
И целует его. Сцена для нас, пятнадцатилетних мальчишек, волнующая. Потому, наверное, и запомнилась.
В областном центре, носившем тогда имя народного комиссара иностранных дел Молотова, нас разместили в хорошо известном городской детворе послевоенного времени «Муравейнике». Местные мальчишки чувствовали себя здесь как дома. Свой город они расхваливали нам на все лады. Рассказывали, что совсем недавно еще участвовали в сборах, встречах с фронтовиками, занимались в многочисленных военных кружках.
Мой новый дружок Ваня Семенов, приехавший в числе юных добровольцев из Красиокамска, много раз бывавший здесь, водил меня по коридорам обоих этажей. Показывая на двери, пояснял, что где размещалось до войны, на каких интересных мероприятиях ему здесь допелось побывать.
Из Красиокамска вместе с ним приехал мечтающий стать моряком и водить по морям корабли Женя Лари-нин.
Ваня был ростом невелик, но крепыш. Старше меня, ему уже исполнилось 16 лет. С наступлением войны не
37
только учился, но и работал учеником монтера на электростанции. Теперь с увлечением рассказывал нам о премудростях полюбившейся ему профессии.
Женя ростом повыше, стройнее нас, успел окончить 9 классов, курсы автоматчиков, став инструктором, сам готовил из учащихся метких стрелков.
Мне же особо хвалиться было нечем. Все свободное время я проводил в детдомовской слесарке, где до войны мы занимались изготовлением слесарного инструмента, а после вероломного нападения гитлеровцев перешли на поделку отдельных частей для гранат и финских ножей.
В один из дней Воронов, при содействии обкома комсомола, устроил для нас экскурсию на местный судоза-вод, где в то время осваивалось строительство бронекатеров для Военно-Морского Флота. В цеха нас, правда, не пустили, а лишь разрешили, ни к чему не прикасаясь, осмотреть строящийся бронекатер. В рас-
сказывавшем о большой чести быть моряком и важности овладения боевой техникой, я, к большой радости, узнал сопровождавшего меня с Волги капитан-лейтенанта Бод-рикова.
— Молодцы, ребята, что решили стать военными моряками, — говорил он. — Но помните, это не только красива я форма, уваясение населения, особенно девушек._
Мы заулыбались. — Будет у вас в свое время и это. Но главное все-таки для моряка — беззаветная любовь к Родине, преданность народу, отличное знание своей военной специальности, высокая дисциплинированность...
Слушая его, я думал: «Узнает он меня или нет?» Узнал. После окончания рассказа подошел.
— Молодец. Своего добился. Будешь трудолюбив, напорист в учебе — станешь классным специалистом. Вы_¦
наша надежда, смена...
Тут он, на зависть многим, положил одну руку на мое, другую на плечо другого мальчишки. Спросил, кивая на него:
38
— Незнакомы? Это рабочий судозавода Аркаша Михалев, токарь, — представил он мне рядом стоявшего паренька. — Тоже рвется е юнги, но пока ему рано, только тринадцать лет. Может работать фрезеровщиком, строгальщиком, расточником, сверлильщиком. Словом, мастер на все руки.
Я смотрел на худенького, измонсденного, среднего роста мальчика и удивлялся, откуда у него столько сил и умения. Завидовал ему, а он, похоже, мне, ведь я в его глазах был уже без пяти минут военмором, ехал па флот, а он из-за того, что не успел родиться пораньше, вынужден оставаться на заводе и строить для таких, как я, корабли.
— Ничего, — успокоил взгрустнувшего мальчугана Борис Григорьевич. — Придет время, и твоя мечта сбудется, ведь наборы в Школу юнг будут проводиться ежегодно. Не попал в этом году — попадешь в следующем. Было бы желание, а добиться всего можно.
Тут Воронов подал команду на построение. Экскурсия з мир морской техники, которую мы так почти и не увидели, закончилась. Но мы не расстраивались. Многие из нас впервые увидели почти готовый к бою корабль, и это уже немало значило для наших мальчишеских сердец.
Капитан-лейтенант Бодриков и Аркаша Михалев крепко пожали мне руку, пожелали счастливого пути, успешной службы. Идя в строю, я еще долго видел, как они махали нам на прощание руками. Уходя навстречу своему будущему, я, конечно же, не мог тогда знать, что Бодри кова уже никогда больше не увижу, а Аркадий Михалев в послевоенные годы станет одним из лучших моих друзей, заместителем председателя Пермского совета ветеранов Школы юнг Военно-Морского Флота.
Теплушки:, и которых мы рег'лх'ти-нс ••uw утром, перед обедом подцепили к одному из проходящих через Пермь II эшелонов, и паровоз, немного потолкав их ту-
39
да-сюда, набирая скорость, потянул в сторону запада. Всем хотелось видеть, куда едем, что по сторонам, но делать это было весьма не просто. Вместо дверей — две сдвигающиеся и раздвигающиеся огромные створки. Утром, когда садились, они были раскрыты. Огромный, в треть вагона, проем перекрывала лишь массивная березовая перекладина. Сейчас створки закрыты — в вагоне царит полумрак. Свет проникает лишь через два маленьких, перехваченных вдоль и поперек проволокой, окошечка да через щель между створками дверей. Сначала казалось, что в вагоне полная темнота, но скоро глаза привыкли. Сперва стали различать друг друга, окружающие предметы, а потом те, что оказались возле окошек, умудрилась даже читать прихваченные с собой книги.
Ехали в двух теплушках. Предполагалось в каждой разместить по 50 человек, оказалось по 61. Желающих попасть в Школу юнг было так много, что строгие представители военфлота и члены комиссий набрали не 100 человек, как предписывала разнарядка Центрального Комитета комсомола, а 122. Многие из них — воспитанники детских домов. Это потому, что в постановлении Бюро ЦК ВЛКСМ от 5 июня 1942 года, принятому по вопросу «О наборе комсомольцев в Школу юнг Военно-Морского Флота» было сказано: «Преимущество при отборе отдавать воспитанникам детских домов».
На наскоро сколоченных из неотесанных досок двухъярусных парах рядок со мной, Сережкой и Митькой на втором этаже оказались ребята из Юго-Осокино Кунгур-ского района Миша Мельников и Володя Лев, за ними расиолоншлись Вайя Неклюдов, Федя Марукин, Саша Ходырев, Сережа Скобелев, Валя Бобров из Оханского детдома и Алеша Макушин из Юго-Камского. На первом этаже- под нами устроились Валера Перпнго, Юра Буйвнл-ло и Вася Буркоз из Добрянки, Ваня Умпелев и Паша Бубнов из Осы, Володя Лыков, Боря Батанов и Витя Ко-жихов из Чусового, Витя Сакулин из Березников, Валя
40
Рожков из Пашии и другие ребята, с которыми я еще не успел познакомиться.
Эшелон тянулся устало, медленно, на изгибах дороги очень походил на огромную гусеницу. На каждой станции, перед тем как тронуться с места, хрипло спрашивал :
— Ку-да-а-а-а? Ку-да-а-а-а?
Нас это тоже интересовало, да еще как.
— Куда едем? — спрашивали будущие юнги друг друга. Ответить на этот вопрос толком никто не мог. По причине сохранения военной тайны ничего не говорил и на каждой остановке бегавший на станции наш шеф —-старшина Воронов.
Одни предполагали, что едем на единственный в то время Краснознаменный Балтийский флот, другие — на Северный, а я мечтал попасть на Волжскую флотилию, где остались мои первые морские наставники Гурьев, Чернышев, Решетняк и полюбившийся боевой командир Лысенко.
Поезд между тем шел в сторону Москвы. Почти всем хотелось увидеть столицу, Кремль.
Мечты о будущей флотской службе прервал старшина. Прибежав из соседнего вагона, спросил:
— Скоро ужин, а вы что, так и будете сидеть, сложа руки? Или крупу в сыром виде есть предпочитаете?
В «Муравейнике» мы питались в одной из отведенных для нас обкомом комсомола и военкоматом столовой. О приготовлении завтраков, обедов и ужинов своими руками никто и не думал. А тут выяснилось, все надо делать самим.
— Ну уж нет! Шишеньки! Работать поваром я не нанимался. Мыть миски, кружки за всякими... Не буду, — с вызовом заявил Ваня Умпелев после того, как старшина вышел из вагона.
— Может, ты и моряком стать не хочешь? — с возмущением спросил его Рудаков. — Да будет тебе извест-
41
но, что военные моряки все делают сами — и не только пищу готовят, но и белье стирают.
Об этом я не слыхал, но не поверить Митьке не мог. Он у нас в интернате был самым начитанным. «Наверное, из книг знает». Вот и сейчас, пристроившись возле окошка, листает читанную-перечитанную, полюбившуюся не только ему, но, наверное, и всему нашему поколению книгу Николая Островского «Как закалялась сталь». И оторвался от нее только для того, чтобы поставить на место Умпелева.
Этого паренька я приметил еще в областном центре, когда Воронов приказал нам подмести коридоры в «Муравейнике». За дело взялись дружно. Некоторые по своей инициативе даже тряпки разыскали, как могли, делали мокрую уборку. А Умпелев куда-то смылся. «Сачок», — сказал тогда про него Митька.
— А кто это «всякие», мы что ли? — продолжал ставить на место Умпелева Рудаков. — Тогда зачем ты в нашу морскую семью влиться хочешь? Тем, кому море нравится только с берега, на флоте не место. Таким лучше оставаться на суше...
Зашумели на Умпелева и другие.
— Ну, ладно, спорить не будем. На первый раз кашу сварю я. Тот, кто это делать не умеет, пусть присматривается, ¦— заявил Митька.
Я знал, мой друг на этом деле не опростоволосится. Рано лишившись родителей, еще до приезда в детдом, он несколько лет опекал младшего братишку. При этом не только умел накормить ребенка, сварить ему кашу или суп, но и стирал, шил на него, обмывал, делал многое такое, что нам и не снилось. В детском доме умение все делать без помощи взрослых, прилежание, хозяйственность сделали его нашим вожаком, с которого мы брали пример не только в учебе, но и в труде, поведении.
Стараясь хоть чем-то помочь своему дружку, мы с Сережкой на очередной остановке сбегали за водой. Най-
42
ти ее было не трудно. В те годы на станциях повсеместно мелькали вывески-указатели со словом «Кипяток». Он помогал пассажирам, едущим в неотапливаемых теплушках, а то и просто на платформах, тормозных площадках, не только согреться, но и в какой-то мере приглушить постоянно испытываемое чувство голода.
Когда вода была принесена, нужное количество крупы, соли и жиров отмерено, выяснилось, что нет дров.
— Организуйте! Надо, понимаете? — коротко бросил забежавший в вагон на минутку Воронов. У него были на станции какие-то дела, поэтому объяснять, где и как организовать, он не стал.
— Организовать — значит, украсть, — пояснил Умпелев.
Такое разъяснение мы дружно отвергли и стали на каждой остановке в поисках дров выходить на платформы, Одни их спрашивали у железнодорожников, другие — у ехавших в соседних вагонах пассажиров. Но кроме подобранных вдоль путей случайных щепок и мелких сучков найти ничего не удалось. Зато постоянное шныряние вдоль состава помогло сделать немаловажное для нас открытие. Оказалось, в противоположном конце состава в двух вагонах ехала другая группа будущих юнг — уроженцев Свердловской области.
О них позаботились лучше. Дров у соседей, правда, тоже не было, но зато имелся уголь. О существовании такого вида топлива многие из нас, особенно выходцы из сел и деревень, даже не подозревали. Но и у свердловчан не все было. Они, как и мы, варили кашу. А заправить ее было нечем.
— Баш на баш — и все будет в порядке, — предложил Семенов.
Так мы и сделали. Свердловчане поделились с нами углем, мы им дали масло.
Сваренная Митькой пшенная каша получилась на славу. Во всяком случае, ели мы ее с большим аппети-
43
том. А Умпелев даже от добавки не отказался. Да и после ужина старался держаться к бачку с оставшейся кашей поближе.
— Молодцы! — похвалил Воронов. — Находчивость и взаимовыручка — качества для моряков очень нужные.
Присев возле натопленной «буржуйки», он стал нам рассказывать о флотской друясбе и морском товариществе, так необходимых на службе и в бою.
По его словам выходило, что «моряк моряка должен видеть издалека», и если заметит, что братишку обижают, себя не пожалеет, а товарища выручит.
На очередной станции всем вагоном принимали гостей — ребят из Свердловска. Их набилось к нам так много, что перегон от станции до станции многие даже не сидели, а стояли. Ближе других ко мне оказались Игорь Лисин, Леня Светлаков, Юра Татарников и Саша Пошляков, с которыми я проговорил до самого паровозного гудка, предвещавшего очередную остановку. «Хорошие ребята, — думал я, провожая новых друзей в их теплушку.— Настоящие братишки». Это слово пришло к нам от Воронова, которого за его заботу, чуткость, внимание, умение понимать ребячьи души многие из нас уже были готовы почитать не меньше родного отца. А для нас, детдомовцев, не имевших родителей, за дорогу он стал еще ближе и дороже. По вагонам о нем ходили настоящие легенды. Нам хотелось знать о своем командире как можно больше.
— Товарищ старшина, а правда, что вы на «Авроре» служили? — спросил как-то Рудаков.
«И откуда он это прослышал? — подумалось мне. — Лежит на нарах рядом, а все новости узнает раньше меня».
— Умора, — рассмеялся Воронов. — И это проведали. Да, было такое дело, доводилось служить матросом на легендарном революционном крейсере.


Скачать cs

Скачать "Школа юнг" бесплатно

(Файлы, дополнения, остальная информация)


 (голосов: 0)
Добавил: celica,
Теги:
Подобные новости:
Комментариев оставлено: 0
Архив фамилий
© 2008-2011 Cs-files.ru - Всё о Counter-strike
Любая перепечатка материалов разрешена только с указанием ссылки на наш сайт!

Обратная связь Sitemap Карта сайта